Батина мудрость
28 января 2022 г., 00:13
Папе он все рассказал. Сбивчиво, сквозь слезы — и про Марьку, и как на речке ночью целовались, и как она сама за руку его взяла, и про фотокарточку, и что уехала, а адрес не дала. Батя слушал, кивал, обнимал покрепче:
— Взрослеешь ты, Петька. Я надеялся, еще пару лет в запасе есть до этих любовных дел.
— Что же теперь делать, пап? — Петька оторвал от его груди заплаканное лицо.
— Для начала поужинать. Потом спать. А там — посмотрим.
Перед сном отец долго сидел на его постели, молчал. Петька опять лежал на животе, носом в подушку, у бати сердце рвалось от жалости и от стыда, и за то, что отлупил сына по глупости, и за то, что в любовных делах помочь ничем не мог. А что дела серьезные, отец не сомневался — Петька был не плаксивый, на ровном месте слезы не пускал. Батя переживал, что и совет-то сыну никакой дать не может — он сам-то, как влюбился первый раз в жизни в жену свою будущую, так и не влюблялся больше ни разу, зачем — лучше его Катерины никого в жизни не было. «Только бы Петька не оказался однолюбом!» — подумал он со страхом.
Петька засыпал. Узкий мальчишечий загривок совсем зарос пушистыми желтыми прядями. Отец погладил сына по мягким волосам, подумал, что хорошо бы парня постричь, с другой стороны — перед школой все равно почти «под ноль» побреют, путь хоть летом лохматый походит.
— Добрый ночи, сынок. — Батя вздохнул и осторожно поправил на нем одеяло.
***
Патрон Петька сунул куда-то и потерял. Степка даже обиделся. Он все старался друга как-то расшевелить, порадовать, но Петька ходил, как в воду опущенный. В конце концов, унылое настроение передалось и Степке. Небо с самого утра затянуло серостью, дождь медлил, но в воздухе уже висела прохлада — вот-вот начнется. Приятели далеко не ходили, кружили вокруг деревни. Степка поделился папироской. Постояли, покурили. — А у тебя её адреса нет? Может родители знают? — с надеждой спросил Петька. — Нету. — Степка посмотрел на друга с сочувствием. — Адреса у них никакого нету. Они не кочевые, но на одном месте подолгу не живут: недолго здесь, недолго там. Петька кивнул. Молча курил. — Так понравилась, что ли? — Понравилась. — Мрачно ответил Петька. — Быва-ает. — Протянул Степка с видом познавшего жизнь человека. — Ты, главное, не кисни! Много их еще будет, девчонок этих. Еще надоедят! Степка затоптал окурок в черную землю. Небо темнело. По листьям зашлепали первые крупные капли. — По домам? — с тоской спросил Петька. — Сейчас ливанет! Дождь нагнал Петьку у самого дома, полил, как из лейки — такой надолго. Небо заволокло клубящимися серыми, словно прокуренными, тучами. Батя выглянул на крыльцо: — Успел, не промок? Заходи, я сюрприз для тебя приготовил! В горнице, на комоде, на самом лучшем месте, стояла радиола: здоровенный деревянный ящик, затянутый спереди белой сеточкой. Шкала настройки красиво светилась. Батя покрутил ручки, радостно демонстрируя аппарат — из динамика донеслось шумы, а потом сладкое пение: А у нас во дворе есть девчонка одна Между шумных подруг неприметна она... Батя поспешно настроился на другую волну. Передавали легкую музыку. — Хороша машинка? — отец гордо погладил деревянный корпус. — У Матюхина купил. Он все равно не слушает. Будет нам с тобой настроение повышать! Отец поднял на ящике крышку, демонстрируя внутренности. — Тут еще пластинки можно слушать! У нас, правда, пластинок нет, но я в город съезжу, куплю! — батя счастливо улыбался, приглашая Петьку разделить с ним радость, — какие хочешь куплю! Петька подошел рассмотреть радиолу. Отец его обнял: — Ничего... Радоваться надо, сынок! Жизнь продолжается! Радиола смотрелась внушительно. Обновки в доме появлялись нечасто, каждый раз событие! Петька рассеянно покрутил ручку приемника, чтобы угодить отцу. Настроился на какую-то грустную песню на испанском языке. Отец похлопал его по плечу: — Будет вам со Степкой развлечение, не все же патроны взрывать! Отец ушел на кухню, возиться с обедом. Петька слушал грустную песню. Слов он не понимал, женщина пела низким голосом, повторяя слово corazon, и Петька почувствовал, что она поет для него — про то, что больше он Марьку никогда не увидит, про судьбу, что развела их навсегда. Бедро что-то кольнуло: он сунул руку в карман, нащупал заплатку, которую батя поставил на дыру в кармане, заплатка была широкая, и в неё, как за подкладку, провалился патрон. Петька его достал, потрогал острый конец пули — сгодится. На полированной крышке царапать было легко. Мелкую стружку, которую выбила пуля, Петька сдул за комод. Гладкая, как зеркало, поверхность шпона была теперь украшена кривой монограммой «П+М». Отец его точно убьет. Радио сказало пару слов на иностранном языке и запело «Кукарачу». Батя подошел сзади, поглядел на Петькину работу: — Нда... — Рука легла Петьке на плечо. — Полегчало? — Нет. Не полегчало. — По спине у Петьки прошел холодок. — Выдерешь? Отец обнял его крепко со спины и тяжко вздохнул: — Нет, Петь, не выдеру. Только ты больше не порти ничего, ладно? Я ведь для тебя. Это ведь твоё.***
Конец июля утонул в дождях. Земля сперва радостно впитывала воду, как губка. Распустилась в ответ жирной зеленью, а потом пошла лужами. Петька гулять почти не ходил. Пару раз отец насилу выгнал его из дома, поболтаться с другом, но дожди не давали уйти далеко, да и сам Петька не рвался. Как зачастила мелкая морось, так он и засел дома. «Как сыч» — ворчал отец. Степка приходил, слушал радиолу. Пытался друга веселить, но дома Степке было тяготно, его манила улица, дождя он не боялся. Петьку он заходил проведать, словно больного, и с тоской шел гулять один. Петька и правда хандрил. Уговоры, что летом дома сидеть нелепо, на него не действовали — ни батины, ни Степкины. Он слушал радио и глядел тоскливо в окно, как по стеклу бегут на перегонки капли дождя. Отец, на это глядя, весь извелся. В один из таких дней, он достал из книжки заначку, что давно на поездку с сыном к морю откладывал, пересчитал, вздыхая, мятые бумажки, и куда-то ушел. Вернулся он поздно, уставший — в город ездил, от заначки осталось совсем мало, в книжку и убирать нечего было, но настроение у него поднялось. Сыну он весело подмигнул. Петька пожал в ответ плечами, он к своей меланхолии уже начал привыкать. А на следующее утро батя разбудил его рано, тряся за плечо: — Вставай, сынок, почтальон подарок тебе принес! Петька огрызнулся было, отвернулся к стенке, но батя крепко шлепнул его по заднице, выволок за руку из постели и, как есть — в одних трусах и майке, потащил на улицу. — Договоримся сразу, выедешь на шоссе — шкуру спущу! Будешь под горку гонять — выдеру, не пожалею. Станешь трюки опасные делать — пеняй на себя, выпорю! Чтоб без обид, понял? Петька тер сонную мордаху, не понимая, о чем отец говорит. Тот вывел его на улицу. Во дворе, прислоненный аккуратно к стене избы, стоял настоящий мопед. — Это «Рига-2». — Принялся рассказывать батя. — Не на ходу, конечно. Цепь слетает со звезды. Бензобак течет. И вообще... Но мы с тобой, сынок, мужики с руками! Вылечим! Петька потер глаза, не веря своему счастью. Мопед не исчез. Он стоял, пошарпанный, с мятыми крыльями, со следами ржавчины на раме. Бирюзовый. Настоящий. Всамделишный! Железный конь! Петька влез в седло, ухватился руками за кривоватый руль: — Бать! Ты что! — Петька ошеломленно улыбался. — Это сколь же денег-то! — Ты дороже. — Отец поглядел, как Петька счастливо улыбался, приноровляясь к рулю и педалям и, отвернувшись, смахнул что-то со щеки.
