Другая история

      — Петь! — отец осторожно тронул его за плечо, — Петя!       Петька с трудом разлепил глаза. Спать на животе было неудобно, закладывало нос. Короткий сон был тяжелым, дурным — снилась всякая муть. Петька оторвал лицо от подушки, в комнате было уже по-дневному светло. Отец вчера, конечно, перестарался — тело на легкое шевеление тут же отозвалось тупой болью.       — Я не хотел тебя будить, но там к тебе девочка какая-то пришла. — Отец смотрел удивленно. — Ты выйдешь?       Петька тут же вскочил, откинул одеяло, соскользнул с кровати, поморщившись — задницу словно гирей потянуло. Он схватил со спинки стула штаны, понял, что одеваться будет непросто.       — Я сейчас, — Петька умоляюще посмотрел на отца, — я сейчас приду!       Тот, кажется, сообразил, вышел из комнаты.       На то, чтобы натянуть штаны и застегнуть ширинку, ушло ужас сколько времени — действовать приходилось осторожно. Рубашку Петька решил за пояс не заправлять, выскочил так. Часы в горнице показывали половину двенадцатого — ого!       От ночного ненастья и следа не осталось: небо светилось яркой летней синевой. Батя с Марькой молча сидели на завалинке. У девчонки вид был такой независимый, что Петька улыбнулся. Отец сидел скованно, с угрюмым лицом, словно в очереди к зубному, Марьку он явно смущался — Петьку это устраивало. Пусть смущается, пусть не смеет даже подумать о ней плохо!       Марька, увидев Петьку, сразу вскочила, схватила его за руку, совершенно не стесняясь Петькиного отца — тот взглянул удивленно, но промолчал.       — Мы вечером уезжаем, в шесть часов! — выпалила она и потянула Петьку на улицу.       — Петь, — смущенно позвал отец, — ты бы недолго, а? Ведь не завтракал еще...       Петька в ответ не него даже не взглянул. Марька тянула его прочь из дома, и он был бесконечно этому рад: ни завтракать, ни говорить с отцом ему не хотелось. Дело было не в обиде, хотя и в ней немного тоже, главное — он не собирался оправдываться за прошедшую ночь, объяснять, рассказывать.       Марька выглядела замечательно: на ней были узкие штаны, а не вчерашние пацанские шаровары, белая футболка. Сегодня она была похожа на девочку, точнее даже на девушку, и ей очень это шло! Волосы она собрала в хвост, они выбивались, где могли, волнистые темные пряди падали на лицо, и это тоже смотрелось очень мило. Петька залюбовался.       Девочка заметила его взгляд, дёрнула носом, словно хотела огрызнуться, но вдруг, посмотрев на Петьку, передумала:       — Ты чего хромаешь? Ногу подвернул?       — Ничего я не хромаю, с чего ты взяла! — Петька смутился. Не хватало ещё, чтобы Марька догадалась.       Та нахмурилась, схватила Петьку за локоть:       — Ты не темни! Отец, что ли, выдрал?       Лицо налилось стыдом, Петька почувствовал, как краснеют даже уши и шея.       — Да ладно. — Он пожал плечами. — Ты ведь хотела гулять? Куда пойдем?       — Это что, из-за вчерашнего? — Марька сердито тряхнула головой. — Из-за того, что мы на речку ходили?       В глазах у неё вдруг мелькнуло что-то, Петька решил, что она испугалась:       — Он никому не скажет! Он ничего не знает, я не сказал! — Петька глянул в сторону ворот и махнул рукой.       — Думаешь, я боюсь? — Марька рассердилась. — Да и что такого?       Она обернулась и решительно зашагала обратно к Петькиному дому.       — Ты куда? — удивился Петька.       Он хотел схватить ее за руку, но она побежала, толкнула калитку и скрылась за забором. Петька кинулся следом, не зная, к чему готовиться. Марька отца застала во дворе, он так и сидел на лавке с тоскливым лицом. При виде разъярённой девчонки, он встал, взглянул на неё растерянно, и тут Марька сделала то, чего никто не ожидал: она плюнула бате под ноги.       Отец остолбенел. Он посмотрел на сына и на девочку ошарашено и развел руки в стороны:       — За что?       Петька весь напрягся, как струна: если отец хоть шаг в её сторону сделает, то он кинется, защитит! Мысли после сумасшедшей ночи путались, он снова не понимал, спит он или не спит. Словно, как пошло со вчерашнего вечера какое-то безумие, так и не кончалось. Он взял Марьку за руку, потянул назад, за ворота, но та руку отдернула и шагнула к отцу.       Тот испугался и отступил назад. Петька не поверил своим глазам: худенькая девчонка, с растрепанными волосами, маленькая, меньше Петьки ростом на пол головы, смотрела на отца таким сердитым и страшным взглядом, что тот пятился! Марька набрала полную грудь воздуха, и Петька решил, что она сейчас закричит, он видел, как ругаются женщины у Серебровых — это было страшно, мужики от них бегали, но Марька выдохнула и тихо, но зло прошептала:       — Тоже мне, отец! — и снова плюнула на землю.       Отступать бате было некуда, он и так уперся спиной в крыльцо. Растерянность на его лице сменилась обидой. Сейчас он что-нибудь Марьке скажет, и если хоть словом, если хоть намеком... Петька вцепится, он его... Петька сам не знал, что.       Отец молчал. Марька резко развернулась, схватила Петьку за руку и потащила с собой за ворота.       

***

      Спроси у Петьки, где они в тот день гуляли, он бы и не вспомнил. Ходили где-то. Он смотрел то на Марьку, то себе под ноги. В груди будто ворочался какой-то зверь, неловкость и стыд, когда он мельком вспоминал прошедшую ночь, сцену с Марькой и отцом во дворе, сменялись нежностью и радостью, когда он смотрел на неё. Сердитой она была еще красивее! Черные глаза сверкали, непослушные волосы выбились из-под резинки, она их постоянно отбрасывала с лица нетерпеливым жестом, и эта яростная порывистость придавала ей такой милый вид, что у Петьки щемило в сердце.       Он не мог сказать, влюбился ли он в Марьку, хотя она ему очень-очень нравилась. Наверное, нужно больше времени, чтобы понять, влюбился ты или нет. Он раньше уже влюблялся, в четвертом классе и в пятом тоже, но в красивых девчонок, просто за то, что они красавицы, в них все влюблялись. А в Марьку он, кажется, влюбился бы даже будь она некрасивой — за характер, за то, как она ночью повела его на речку целоваться, за то, как заступалась за него перед отцом, за то, как отбрасывала волосы со лба, за то, что она — такая. Еще и красивая!       Марька все время молчала. Только один раз спросила:       ‎— Тебе очень больно? — и кивнула, когда он сказал «нет». ‎       Пролившийся с грозой ливень прибил пыль, умыл выжженную зноем землю, и даже полуденное солнце не так сильно жарило.       — Вам обязательно сегодня уезжать? — спросил Петька.       Марька кивнула.       — Разве ты не можешь остаться у Серебровых? Еще погостить?       Марька молча помотала головой.       Петька все хотел увести её куда-нибудь подальше от деревни, мелькнула дурацкая мысль: вдруг её родня уедет без нее, и тогда Марька останется, но та упрямо поворачивала назад. Когда солнце стало клониться на запад, они вошли в деревню. Возле заброшенного двора, где они втроем вчера курили, Марька взяла его за руку и повела мимо истлевшего забора в сад, под тень развесистого дуба. Там они опять целовались.       

***

      На станции была такая суматоха, что чудом все сели в вагон. Народ шарахался от цыган как от чумы, те галдели, будто постоянно ссорились. Серебровы вышли провожать гостей всей семьей, малышня носилась по перрону, путаясь по ногами, женщины перекрикивались, мужчины подтаскивали бесконечные тюки. Петька думал, что Марька его застесняется перед своими, но она держалась все время рядом, пока ждали поезда. Степка бегал взад-вперед по станции, что-то высматривал, хитро щурясь.       Поезд вывернул из-за поворота как-то внезапно, Петьке казалось, что еще куча времени — цыгане так лениво расселись по перрону, словно собирались здесь ночевать.       Стук колес и грохот сцепок перешел в свист и скрип тормоза, поезд встал. Сутолока поднялась невероятная, Марькина родня разбежалась по вагонам, распихивая свои узлы, в суматохе, кажется, перепутали детей, спешно меняли их, передавая через открытые окна. Марька зашла в вагон и села возле окна. Петька стучал по стеклу, кричал:       — Куда тебе писать? На какой адрес?       Марька улыбалась, стучала в ответ, словно его не слышала. Петька почувствовал, как в груди наливается свинцом, тянет чудовищной тяжестью. Поезд тронулся. Марька вдруг спохватилась и в открытую форточку сунула что-то ему, какой-то листочек. «Адрес» — решил Петька, сунул картонку в карман. Он побежал за поездом по перрону, рядом с окном, Марька махала ему на прощанье, тяжесть в груди все росла и росла.       Поезд махнул хвостом и скрылся, унося с собой шум и гам. Пудовая гиря в груди потянула вниз, Петька не выдержал и сел на пол. Боль немного его отрезвила — доски перрона впились в выпоротый зад. Серебровы собрали в кучу детей и теперь собирались домой, цветастые юбки женщин мелькали, как диковинные бабочки. Степка подбежал к Петьке и зашептал заговорщицки:       — Гляди, что раздобыл!       На протянутой ладони лежал желтенький новый патрон.       

***

      Дорога домой далась тяжело. Петька шел еле-еле, с трудом переставляя ноги, будто весь день носился, как угорелый. То ли сказывалась почти бессонная ночь, то ли все сразу. Он вспомнил про листок, который передала Марька — ведь есть её адрес, он ей напишет, она напишет в ответ, может быть еще приедет погостить — увидятся.       Серебровы шумной толпой потянулись к дому.       — Гулять пойдешь? — спросил Степка.       — Нет. Я устал чего-то.       — Устал? — Степка усмехнулся, — Чего разнюнился? Из-за Марьки, что ль?       — Да иди ты!       — А то я вас не видел!       Петька хотел было вспылить, послать друга, куда подальше, но Степка смотрел серьезно, не насмехался:       — Да ладно тебе, не кисни. Будут другие девчонки. Много еще будет девчонок! — Степка сунул ему патрон. — Во! Завтра развлечемся!       Со Степкой попрощались до завтра, Петька кивнул, сунул патрон в карман и пошел домой. У самых ворот достал из кармана рубашки Марькин листок. Это была завернутая в газету фотокарточка: Марька на ней была не очень на себя похожа — прилежная, опрятная девочка, с забранными в хвост волосами. Марьку выдавали только глаза, она смотрела чуть насмешливо, взгляд светился озорством. Адреса на обороте не было. Только одна строчка, написанная от руки, завитушным почерком: «Пете на память с Л...»‎       Отец сбежал с крыльца:       — Петь, ну ты чего, так долго? Совсем, что ли?       Петька подошел к нему вплотную и уткнулся лицом в грудь. Отец обнял его, помялся немного:       — Петюш, ты меня прости, пожалуйста. Я ведь не знал, что у вас тут шуры-муры. И ты тоже хорош — сказать не мог по-человечески? Чего доводить-то было? — батя прижал его к себе, погладил по волосам. — Очень больно?       Петька обнял отца в ответ и горько в голос заплакал.