Корабль Тесея

— Камило, ты когда-нибудь слышал про парадокс корабля Тесея? Мирабель вопрошающе смотрит на Камило, словно в её вопросе было больше, чем нужно, больше на уровне «может, мы наконец-то обсудим эту проблему, дорогой?», «может, ты наконец-то перестанешь так беспечно относиться к сложившейся ситуации?». С Камило, между прочим, вот вообще не просто разговаривать. Не говори слишком прямо, не говори слишком витиевато и заумно. От первого отмахнётся, второе его выбесит. Прекрасен в несуразных и глупых разговорах, но абсолютно ужасен и невыносим, если пытаешься сказать ему о чём-то важном, что касается его лично. Чёртово колесо дискуссий. — Я вижу, что ты пытаешься копаться у меня в голове, и мне это не нравится. — Но ты всё ещё здесь. Дослушаешь? Камило сидит на её кровати, и Мирабель подходит ближе, чуть наклоняется, касается тёплыми ладонями сгорбленных плеч. Они заключили, что это, вообще-то, запрещённый приём. — Удивляй. А запрещённые приёмы становятся таковыми потому, что всегда работают. Мирабель отходит, садится на кровать напротив, которую никто и не думал отсюда выносить. На этот счёт тоже было у них забавное правило: если комната Камило — они могут делить одну кровать, если же это комната Мирабель — по кровати на каждого, никак иначе. — Смотри: допустим, у тебя есть корабль. Ты заменяешь в нём одну доску. Это всё ещё тот же самый корабль, Камило? Неделю назад Камило говорит, что его любимые цветы — бархатцы, как у той женщины, которой он помогал с ребёнком последние полгода. Хотя раньше он утверждал, что его любимый цветок — гиацинт. — Одна доска погоды не делает. Так что да, это тот же корабль. — Затем ты заменяешь ещё одну доску. Ещё десять досок. Это тот же корабль? Месяц назад Камило говорит, что терпеть не может пчёл, как их не может терпеть его одногодка из города, с которым Камило время от времени играет с мячом. Но все знали, что в детстве Камило мечтал о пчелиной ферме. — Для чего-то столь огромного, как корабль, десять досок — не велика потеря. — Хорошо. А теперь представь, что ты заменил все доски одну за другой. Скажи, Камило, это будет тот же корабль, или всё же тот самый корабль — те доски, которые сейчас пылятся где-то на складе? Десять лет назад Камило с точностью мог сказать, о чём мечтает. Что ему нравится и не нравится. Какое время суток его любимое, какую сказку читала ему Пеппа в детстве, какой праздник самый волшебный, с кем бы он подружился, а к кому бы и на десять метров не подошёл. Он может сказать и сейчас, — с десятком пауз, немного невнятно, один раз ответить так, а другой совсем иначе, добавив обличающее: «а ветер сегодня дует с юга, а значит, что завтра всё может измениться!» — лишённый всякой уверенности в своих словах. Камило не говорит о себе. Говорит о Бруно, о сестрах, о родителях, о том, какие чудесные у вас детки, какой сегодня изумительный день, но никогда — о Камило Мадригале. А хочет ли кто-то действительно говорить о Камило Мадригале? О Камило Мадригале, который такое же человеческое создание — со своими грехами, неровностями, подростковыми прыщами, пубертатом, порой глупыми интересами (которым, справедливости ради, он всё ещё хранил верность), дурацкими шутками. Кому-то взаправду были бы милы эти пылящиеся доски? Всё-таки быть человеком — относительно скучное занятие. Скучное трижды, если ты потерян в себе и не знаешь, что показать. — Камило? Мирабель участливо обеспокоена. Может, в этой интонации и скрывались ответы на все вопросы. Ей приходится даже хуже, чем тебе — быть неособенной в семье особенных дело весьма паршивое. С другой стороны, такой ли особенный ты, если перестанешь скрываться за своим даром? Изабелла останется красива даже без вьющихся вокруг неё лоз. Пеппа останется любимой женой и матерью даже без облаков над головой. Луиза и Джульетта останутся добрейшими, любимыми всеми женщинами даже без магических сил. Все они, даже не перечисляя имени каждого, будут так же любимы за неизменные личности, которые невозможно сломить. Но что насчёт тебя, Камило Мадригаль? — Мирабель, ты помнишь, как когда-то мы вместе делили эту спальню? Ей не нравится, что Камило переводит тему, но она уступает. Начиная разговор, частично она была готова к поражению. Камило всегда обыгрывал её в шахматы и шашки, и единственное, с чем она справлялась лучше него — морской бой, потому что Камило терпеть не мог морской бой. Ну, когда-то терпеть не мог. Теперь сказать наверняка было немножко сложно. — Ещё бы такое забыть. Я даже помню, как ты бегал сюда ещё какое-то время после того, как получил собственную комнату. Знаешь, иногда я не на шутку пугалась, когда видела посреди ночи в комнате какую-то тёмную фигуру. Камило пятнадцать, и он не знает, что делать. Нет, конечно, он знает, что через час ему надо будет спуститься на ужин, что нужно убрать «свинский отвратительный неприемлемый» срач в комнате, постирать одежду и сделать миллион дел в городе. Но просто признай уже, что у вас тут есть проблема. Гнетущая такая проблема. Её, вообще-то, нужно обсудить, но ты почему-то этого не делаешь. — И всё же ты всегда меня пускала. Даже если порой я действительно не на шутку тебя пугал. Камило уродливо смеётся, и Мирабель ему улыбается. — Будто есть что-то, в чём я бы могла тебе отказать. У них всё как-то сложно. Камило смотрит на Мирабель — такую нынче счастливую, наконец-то признанную, которая больше не закрывается в спальне дольше положенного. Камило Мадригаль нет дела до его одногодок — в большинстве своём потому, что им нет дела до того Камило, который скрыт по ту сторону от дара, — но пока что ему есть дело до Мирабель и того, что им делать. Ответ «пусть всё катится по пизде и наклонной» слишком беспечен даже для него. Ему пятнадцать, у него нет жизненного опыта и настоящих проблем. Ведь кризис личности — никакая не проблема, просто глупости, вырастешь и пройдёт. Как и то, что Мирабель однажды не пустит тебя к себе в спальню, не придёт в твою, не заведёт разговора о том, что нужно перестать заменять доски в корабле. Потому что Мирабель — такой же человек, а с тобой как-то очень уж тяжко, никакой постоянной переменной. Они крадут друг у друга первый поцелуй в тринадцать. Ведь в тринадцать это нормально, не так ли? Пубертат даёт о себе знать, одна изгой вынужденно, второй — самопровозглашённый. Никто не будет целовать Мирабель, потому что она чудаковатая даже вне семейного круга, всегда в чьей-то тени. Никто не будет целовать Камило, потому что он не дастся, потому что это просто немного больно, когда тебя целует кто-то, кто даже тебя не знает. Всё у них не как у людей. Но ошибки — это нормально, ничего особенного, с кем не бывает. У вас всё равно ничего не получится, и вы как-то делаете вид, что этого всего не было. Неловкая случайность, прошлое, не важно. Но вы приходите друг к другу в спальни месяц спустя. Заключаете договорённость, в какой и когда что можно. Говорите, что это прекратится, обязательно, это ненадолго. Но в четырнадцать тоже ластитесь друг к другу, стараясь не издавать ни звука. Будто бы все ваши встречи — просто акт сострадания, иногда люди так делают, в этом ничего такого нет. Никто и не подумает, что ты выводил круги на её бедрах и целовал ключицы. Вам пятнадцать, и вы говорите чуть реже, потому что дел с возрастом становится чуть больше. Но прямо сейчас вы снова в той же спальне, где всё началось, и отрицать очевидное становится сродни глупости. Затянувшееся молчание между ними не могло быть тишиной из-за возящихся на кухне родственников. Камило хватается за листок бумаги и перо на тумбочке, выводя небрежное: «Если так, то поцелуешь меня?» И всё же Камило Мадригаль был тем ещё наглющим засранцем. Мирабель вчитывается в текст — будто не знала заранее, что он там напишет, — а затем поднимается с кровати. Камило же сидит на месте, не двигаясь, разве что голову приподнимает для удобства. Мирабель приходится наклониться, и она целует его. Целует прямо в губы, снова кладёт ладони на плечи, и никакой пошлости — это им не интересно. Им хватает несколько секунд прижиматься друг к другу губами, прежде чем закончить всякий тактильный контакт. Камило не называет это ошибкой. Потому что ошибка — это что-то, о чём ты сожалеешь. Ошибки хочется исправить, вычеркнуть и забыть. И ни одно из этих слов не относится к их с Мирабель отношениям. Всё, что между ними — без сожалений. Мирабель говорит, что ужин скоро будет готов, им бы пойти и помочь накрыть стол. Она уже не просит его закончить то, ради чего они собрались, и даже не надеется, когда Камило говорит: — Знаешь, я подумал об этом корабле. Мягкая интонация. Мирабель смотрит чуть недоверчиво. Она знает Камило достаточно, чтобы ожидать от него отсутствия искренности. — И что ты решил? — Я не знаю, что там до «того же самого корабля» и всё такое, но я бы предпочёл думать, что всегда найдётся кто-то, кто вернёт каждую доску на место. Это можно считать за ответ? Глупая-глупая Мирабель не знает, что суть корабля Тесея немного в другом. Ей рассказал об этом Бруно, которому время от времени открывались удивительные размышления из будущего. Корабль Тесея это немного не случай Камило. Корабль Тесея о строительных блоках организма (поживи сутки — считай, что ты уже другой человек на биологическом уровне), о мыслях, субъективном опыте, человеческой структуре. Это вопрос к философам, биологам, физикам, а не к двум потерянным подросткам. Но Мирабель, конечно, всё это не важно. Зато ей важен Камило. — Конечно. В конце концов, они толком не знают, почему это случилось. В конце концов, они становятся друг для друга привычкой. И Мирабель хочет сохранить каждую досточку от этого корабля.