Нотами

Платье теснит, подол сковывает шаги. Я понимаю, что надеть его для домашней вечеринки — не лучшая идея. Но он в костюме тоже. В холле играет фортепиано, и я знаю, что вокруг собрались все присутствующие послушать и посмотреть. Кажется, это Моцарт. Я не выхожу с кухни, где неярко горят на стене бра, тихо завидую и не выхожу. Не хочу быть одной среди всех. Остаюсь попивать шампанское из высокого бокала одна, облокачиваюсь локтями на край подоконника. С окна дует, мне хочется освежить голову. И хотя я замечаю, что музыка оборвалась, не ожидаю его и пугаюсь, когда слышу голос. — Я думал, что не настолько плох! Вздрагиваю, но подавляю испуг, оборачиваясь. От улыбки что-то глухо екает в груди, он складывает ладони, потирает их, смотрит, выжидая, словно ему и правда интересно узнать. — Ты слишком хорош. Мое скромное мнение не изменит ровным счетом ничего. — Звучит странно, — улыбка по-прежнему искрится на губах. — Когда конец? — Уже расходятся, — он кивает в дверной проем и делает шаг навстречу, выдыхая, расцепляя руки, закусывая в раздумьях губу. — Что ж, может… — Я послушаю, — говорю прямо, — если ты сыграешь только для меня.

***

По дому разносится музыка, на этот раз Бетховен — знаю точно, ведь Лунную сонату не спутать ни с чем. Я наблюдаю за порхающими пальцами, берущими октавы. В платье по-прежнему неудобно, но мы гармонируем чернотой и блестками на одежде. Тимоти, кажется, в своей тарелке здесь, в этом виде — за инструментом. Я не вижу неловкости, бесконечно прикрываемой улыбками и смехом, обильными жестами. Сейчас его жесты изливаются в ноты, которые затрагивают до глубины. От восторга сердце клокочет сильнее. — Так почему ты ушла? — он обрывается неожиданно, словно только об этом и думал. — Скромное мнение? Мне интересно твое мнение. Быть может, все это задумывалось… Я нажимаю клавишу, отвлекая. Понимаю, что разговор обернется признанием (не только его, но и моим) и пытаюсь оттянуть, говоря, впрочем, ответ, хоть и завуалированный: — Я не смогу, как ты, — присаживаюсь на широкий пуф рядом и тесню Тимоти. — И мне жутко завидно! — смеюсь и начинаю перебирать клавиши. «К Элизе» — банально. «Лунную сонату» — Тимоти не переиграешь. Я намеренно возвышаю его, принижая себя. Пусть хотя бы в этом он будет на высоте. Ведь победить его не сложно, стоит только смутить прямым и откровенным взглядом, который я все еще держу при себе. И играю совершенно детское — марш из «Афинских развалин». Ожидая, что он подхватит. Так и выходит. И получается дуэт в четыре руки. Он улыбается после, поворачивая голову. Плечо касается моего, потому что мы близко. — Как ты это делаешь? — восхищается. — Что делаю? — Ну не знаю, — он, кажется, смущается, вскидывает голову, смахивает мешающую прядь волос и смотрит на меня из-под нее, потому что она снова свалилась. — Интригуешь. Вблизи он старше, чем кажется на первый взгляд. Или это взрослит появившаяся во взгляде серьезность. Тимоти вдруг отстраняется, перекидывает через пуф ногу и придвигается снова. Я чувствую левое колено своим левым сквозь платье. А правое — у меня за спиной. Мне нечего ответить, и он продолжает, прикладывая пальцы к груди и сутулясь. — А я почему-то чувствую себя идиотом. — Почему идиотом? — Как будто ты знаешь что-то, чего не знаю я. — Такое вполне возможно, но это не значит, что ты идиот, — я выдыхаю улыбку. — Я не о том. Не о знаниях в целом, — Тимоти снова обильно жестикулирует, прячет неуверенность в порывистых движениях, и это удается. Я вижу лишь то, что он обычно взбудоражен. — Потом ты будешь надо мной потешаться. — Я не буду над тобой потешаться никогда. О чем наш разговор? — Я не знаю, — пожимает плечами. Он знает. Но пока не может сказать. А я не стану. Я встаю и говорю отрешенно: — Мне тоже пора. Но Тимоти поднимается следом, закрывает крышку фортепиано нарочито медленно, словно уверен, что я не сдвинусь с места, пока он не закончит свое пафосное представление. Ведет по ней длинными пальцами и только потом смотрит на меня — в самом конце. — Я не отпущу, — отрезает неожиданно властно. Образ нежного мальчика разбивается, как бокал шампанского, который я сметаю со столика случайным взмахом палантина. — Черт! — Тимоти прикрывает глаза и смеется. Рушится теперь и его игра. А следом смеюсь я, хотя жутко неловко за неуклюжесть, но остаюсь, потому что он не отпустит.

***

— Так что я чувствую? — спрашивает, когда мы сидим на диване с задранными ногами, играя в пальчики, ловим друг друга большими, сцепив остальные вместе. Я в его штанах и полосатой кофте. Беззвучно идет телевизор, мерцая бликами в темноте. На полу у дивана стоит новый бокал шампанского и еще две бутылки за подлокотником. — Азарт? — Нет, ты поняла, о чем я. Я поняла, но говорю другое: — Сам ответь. Я прекращаю игру. И смотрю на Тимоти прямо. Он наивно-очарователен в полумраке. Напористость испарилась вместе с тем разбитым бокалом. — Ты доминируешь, — выдыхает он наконец. — Как-то негласно. Я как на веревочке — всеми мыслями за тобой: Чёрт, я же так стараюсь! Чёрт, неужели ушла? Чёрт-чёрт-чёрт! — он бурно машет, однако улыбается, изображая степень своего недоумения в тот момент. Негласно я именно этого и добивалась — хотела сбить с толку, чтобы потянулся и пришёл сам. Но в остальном, это только для того, чтобы не остаться с разбитым сердцем. Не теряться на фоне всех, не ловить его улыбки из толпы одинаково дружелюбные для каждого. Я целую его неожиданно. Чувствую, что настал момент. Тру большим пальцем точёную скулу, недалеко отстраняясь. — Красавчик ты. — И что это было? — Тимоти сердится как-то нарочито, когда я убираю руку. — Оставь мне хоть немного самоуважения!