Нотами

Разговор в голове:

— Француз он. Не британец.

— А-а, точно. Ну да, ну да. Так, постой-ка... «Лиза! Какой француз?!» ©

***

Под его коленями скрипит и сминается диван, у лица происходит заминка, хотя ладонь — на щеке и большой палец касается нижней губы. — Можно? — Я убежать успею. — Ты все-таки потешаешься надо мной? — Просто не задавай вопросов! Поцелуя не следует, наверное, я звучу грубо, а пауза начинает томить настолько, что хочется извиниться. Но не успеваю. Тимоти отстраняется и порывисто вскакивает. — Ладно. Не знаю, чего ты от меня хочешь. Я просто буду собой! Он раскрывает ладонь, предлагая взять его за руку. Я слушаюсь. Поднимаюсь и иду. Следую, вернее. Ведомая. Глаза привыкают к темноте, но выхватывают только сереющие проёмы окон — все остальное черным-черно. Я считаю ступени. Словно ожидая теста, и он непременно спросит сколько их. Эта часть дома — что-то сокровенное. Никто не ступил сегодня на лестницу и не попал в святое святых. Я рисую себе замок с коридорами, в которых легко заблудиться. А принц впереди крепко сжимает руку. Ещё немного и я действительно уверюсь, что попала в другой мир. — This way! — шёпот ночи действительно донёс это до моего уха или мне только померещилось? Через дверь на балкон пробивается лунный свет, и пол серебрится. Слышится вой собак с улицы, который прокрадывается под чужую кофту — нежную и плюшевую — дрожью. — Нужно было оставить платье! — восхищенно усмехаюсь в темноту.

***

— «Смертельно-бледных королей и рыцарей увидел я. Страшись»... Что? — по уголкам губ видно, что Тимоти недоволен, хотя кажется, словно он не умеет сердиться по-настоящему. Книга опускается и захлопывается. Он приподнимает бровь. — Что? — Ничего. — Я тебя опять забавляю? — Нисколько. Я думаю о том, что ему холодно стоять у стены, и спина, где он касается обоев сквозь футболку, замёрзла. В тусклом освещении не удаётся спрятать взгляд, и я чувствую себя пойманной. — Дочитай мне лучше про рыцаря, — пытаюсь сменить тему. — А ты дашь потрогать волосы? — он пытается меня смутить. Улыбка отливает порочностью, и весь его вид — покровительством. Он хорош настолько, что даже саднит в груди. А просьба сбивает с толку, и я на мгновение теряюсь. Хочу повторить его недоуменное и чуточку сердитое «что?», но я ведь первая начала. Перекидываю волосы через плечо — густые и волнистые — под его руки — аккуратные и все ещё робкие. Он прячет книгу под мышку. — Не стригись никогда! — Тимоти недолго молчит, ссыпает пряди сквозь пальцы. А потом спрашивает серьёзно: — Что для тебя чувственность? — Это в книге написано? — Это спрашиваю я, — он отрезает и припечатывает взглядом снова, как тогда у фортепиано. Я отвечаю неожиданно спокойно и откровенно: — Не всегда напористость. И не пошлость. Нежность, наверное. С серьёзными взглядами, с аккуратными касаниями. — Как сейчас? — Что-то типа того, — тяжело выдыхаю. — Этого ты от меня ждёшь? — Я не жду от тебя ничего. Это лишь прикрытие. Снова. Но столь же — чистая правда. Ждать — одно. Желать — совсем другое. — Я хочу, чтобы ты был моим… — Я тоже тебя хочу. Слышу ответ и понимаю, что мы о разном. Мои мотивы и желания куда благороднее, чем его, каким бы невинным он не казался. Он не делает шаг назад, только убирает руку, но возникает почти физическая пропасть. Тимоти смотрит насмешливо, кривит губы в ухмылке. — Победил? — смягчается вдруг, и лицо становится добрее, но играть больше не хочется. Я неопределённо веду плечами. — Прости. Я, видимо, полный пень! — он вынимает книгу, листает и раскрывает ближе к концу. Откашливается. Но не читает сразу, посматривая на меня своими ясными глазами исподлобья. Взвешивает. Анализирует. А потом заканчивает по памяти, выпрямляясь:

Вот почему скитаюсь я

Один, угрюм и бледнолиц,

Здесь по холмам… Трава мертва.

Не слышно птиц.

Голос звучит по-актёрски трагично, разбрасывая мурашки по моему телу.

And no birds sing.