Тот, кто остался

Огонь вспыхнул почти мгновенно. Закопанная веревка, как оказалось, была прикреплена к трем горшкам с горящим рыбьим жиром. Эти горшки, в свою очередь, вели к следам промасленных тряпок и других разбросанных легковоспламеняющихся материалов, которые образовывали своего рода мост к вони внутри деревни. Когда все их запасы горючего вылились в землю, все это место загорелось. Огонь взревел к небу, и все жаболюды, включая Гекети, бросились в безопасное место, она уронила человека-ящера, оставив его умирать, крича, в пламени под ней. Она все еще чувствовала, как жар преследует ее, угрожая опалить плоть ее подчиненных, рядом было несколько жаболюдов, которые двигались слишком медленно. Их ноги были уже обожжены, у тех кто не смог угнаться хотя бы за ними была обожжена вся кожа. Горстка зажарилась заживо в огне, где остались с людоящером, их крики были неотличимы от криков старейшины людоящеров. Она видела, как они прыгали или убегали, один выбрался наружу, бросившись сквозь пламя в поисках безопасности в водах. Прежде чем она или остальные ее люди высадились за пределами деревни, одинокий бегун добрался до воды и прыгнул внутрь в тщетных поисках спасения жизни, которую он уже потерял. Желто-оранжевое свечение не исчезало, он катался в масле, которое теперь прилипло к нему, его голова все еще горела, в то время как от жары поднимались и взрывались фурункулы, добавляя страданий к агонии умирающего, его большие широко раскрытые глаза превратились в ничто, но крик прекратился, когда горящее масло попало на его язык, зажгло его и сожгло. После этого он прожил несколько драгоценных секунд, и к этому времени Гекети с плеском приземлилась в воде. Труп жаболюда начал тихо плавать в воде, небольшая рябь все еще исходила от того места, где его отчаянные всплески остановились вместе с его жизнью. Другие жаболюды все еще кричали, туша пламя на своих товарищах, обжигая собственные руки, чтобы облегчить боль своих собратьев. Гекети, однако, неуклюже обошла вокруг, чтобы посмотреть на ужасное пламя, которое все еще поднималось выше стен. — Возможно, это будет не так просто. Этот старик знал, что умрет, он знал это, и все же он расстался со своей жизнью без колебаний или даже страха. Он умер с криком, по крайней мере, это было облегчением. Они чувствуют боль, и их можно заставить бежать… но я надеялась застать их врасплох… но все равно это не имеет значения. С нашей численностью храбрецы просто умрут стоя». Несмотря на ее попытки успокоить себя, Гекети почувствовала, как пульсирует ее голосовой мешок, ее глаза были прикованы к огню, все ее тело инстинктивно жаждало отшатнуться от них. Это держало ее напряженной, неподвижной, и это оказало такое же влияние на остальных членов ее отряда. Понимание отношения людоящеров к войне «сделай или умри» не ускользнуло ни от одного из них. Реальность ударила по их гордости и боевому духу. Она чувствовала перемены в своем отряде. Их высокомерие сгорело в огне. «Может быть, это и к лучшему, если мы не будем их недооценивать, они продержались так долго по какой-то причине», — подумала Гекети, и это успокоило ее гораздо больше. Она отдала свой приказ, не отрывая глаз от огня. «Подождите, пока все утихнет, когда это произойдет, мы пройдемся по останкам, посмотрим, не осталось ли чего-нибудь ценного, а затем двинемся на юг». «Мы не будем преследовать их прямо сейчас?» — спросил один из ее подчиненных. «Нет… нет, мы не будем, мы позволим им ослабить себя. Пусть они бегут, мы последуем за пожарами и позволим им полакомиться грязью, если они захотят. Или пусть пожирают друг друга, вы помните, что сказал свидетель. Они съедят друг друга, если проголодаются достаточно, каждый день ослабит их еще больше, а потом мы прикончим всех», — Гекети пообещала. Видение из ее сна снова вернулось к ней: великое озеро и болото вокруг него, поднимающиеся огромные деревни ее собственной цивилизации. Путешествующие жаболюды-торговцы, доминирующие в великих водах, выслеживая немногих монстров, которые представляли угрозу, заставляя Империю признать ее королевой, а ее землю — Королевством. «Больше никаких надоедливых людей, шныряющих по границам, больше никаких угроз, и мы могли бы вечно править здесь безраздельно…» Великолепное видение великих домов, которые она построит вдоль вод, имитация тех, что сначала были построены людьми, но с их собственным дизайном, адаптированным к окружающей среде ее владений. «Это будет прекрасно, великолепно, чудесно, то, что не передать словами… и все, что мне нужно сделать, это убрать вредителей…» — подумала Хекети и посмотрела, как перед ней взревело пламя. Они поздно покинули волшебную крепость, и за их дверью нервный людоящер расхаживал взад и вперед. Все тело Шасурью было как на иголках, пока он ждал, когда их потенциальный спаситель выйдет из комнаты со своей наложницей. «Меня не волнует, что он лоликон… до тех пор, пока он спасает нас… но что, если он извращенец, который захочет наших женщин? Должен ли я спросить? Могу ли я хотя бы спросить? Стоит ли рисковать? Что если я его обижу…? Нет, лучше этого не делать, судя по тому, что говорил мой брат, только люди привлекают людей. Подождите, он вообще человек? Я не видел его лица, я просто предположил, но я не видел человека уже много лет», — мысли Шасурью метались, как ураганный ветер, с каждой минутой. «Спроси его непринужденно, сделай это спокойно и мирно, сделай так, чтобы казалось, что тебе все равно, кто знает, может быть, для них это нормально?» — Шасурью пытался сказать себе это, но его терзали сомнения. «Что хорошего в выживании, если дальше мы найдем для себя участь хуже смерти?» — задал жизненно важный вопрос Шасурью, и со временем, прошедшим с его самого отчаянного личного часа до настоящего времени, некогда далекая неопределенность нависла, как гора, перед его глазами. Как только появился могущественный заклинатель магии с молодой девушкой-вампиром, крепко вцепившейся в его руку, когда они выходили из здания, людоящер опустился на одно колено и склонил голову: «Мой господин, вы простите мне одну маленькую просьбу?» — Просьба? Это неожиданно. — задумчиво произнес Аинз и наклонил голову. «Продолжай». «Милорд, в то время как ваш покорный слуга никогда бы не подумал критиковать ваши вкусы…» — слова Шасурью заставили Аинза покраснеть под маской: «Чем скорее мы доберемся до моей деревни, тем лучше. Так что пока я бы не осмелился оспаривать ваши предпочтения в отношении вашей прекрасной наложницы… не мог бы этот скромный слуга попросить у вас снисхождения и попросить, чтобы эти удовольствия были лишь на немного отсрочены». Шалти, сначала оскалившая клыки в ярости, дрожа от гнева, быстро изменила свое настроение, когда ее назвали любовницей ее хозяина. Она крепче вцепилась в руку, которую держала, и лучезарно улыбнулась ему. «Он предполагает, что его деревня была бы лучшим местом для лорда Аинза, чтобы предъявить права на меня… конечно, конечно, долгие утомительные прогулки по болоту все равно ни у кого не вызовут желания! Но вид на озеро с множеством слуг, какими бы неадекватными они ни были, это совсем другое дело!» «Наложница?!» — мысленно отшатнулся Аинз. — «Я не лоликон! Да… Шалти прекрасна, но… все равно, я не такой! Если бы у нее было более взрослое тело и грудь, как у Альбедо…» — он взглянул вниз на маленькую вампиршу и, увидев, как она нетерпеливо посмотрела на него, и почувствовав давление, когда ее сильные руки сжались вокруг его собственных, он мог быть только благодарен за свою маску, когда он ответил. «Конечно, мы должны поторопиться, но Шалти не моя наложница, она дочь одного из моих самых дорогих друзей, одного из тех, кого я остался защищать. А теперь веди, Шасурью», — скомандовал Аинз, и людоящер поднялся на ноги, развернулся и снова повел Аинза обратно в болото.