Лгунья

              Ветер обжигает щёки, его порывы такие сильные, что почти сбивают с ног. Но она стоит на месте — в дверях, так и не ступив на открытую площадку Астрономической башни. Руки и ноги — совсем оцепеневшие, будто чужие даже. Она их едва чувствует. Она таращится перед собой — на сцену, развернувшуюся в нескольких метрах от неё, прямо у парапета. Не может отвести глаз. Не может не смотреть.        Там Том Реддл. Том Реддл и она сама — Джинни Бонэм — жмутся к витым перилам. А за ними разверзлась настоящая бездна. Ограда, очерчивающая смотровую площадку, выглядит ужасно хлипко, но они — господин школьный староста и Бродяжка Бонэм — наваливаются на прутья всем весом. Это так недальновидно. И так странно…        …Странно, что она вообще думает об этом, когда он… Он... что он делает? Джинни наблюдает за этим со стороны. С каждым мгновением щёки пылают сильнее, и она уже не уверена, что это от ветра. Том Реддл целует её и получает такие же жаркие поцелуи в ответ. И Джинни кажется, что она свихнулась. А ещё — что чувствует тёплое дыхание на губах, хотя стоит в добрых пяти шагах от него.        Её двойник — другая она, прижатая к парапету — приоткрывает глаза. И у Джинни кружится голова, потому что она вдруг начинает видеть одно и то же… одно и то же, но с разных ракурсов. Одновременно. Картинки наслаиваются друг на друга полупрозрачным маревом. Джинни видит лицо школьного старосты так близко, что не может сфокусировать взгляд на отдельных чертах. И вместе с тем видит его далёкий, подсвеченный луной силуэт. Его и свой — сливающиеся в этом странном, постыдном нечто там, у перил. Чувствует чужие тёплые губы на своих. И вместе с тем чувствует, как порывы ветра пытаются втолкнуть её обратно на лестницу — словно выгоняют со смотровой площадки. Всё происходящее — такое неправильное, ненормальное. И такое завораживающее. Джинни не может отвести глаз. Руки Тома беспорядочно перемещаются по её платью — быстро, ломанно, неправильно, словно он тоже свихнулся. А потом всё резко кончается. Так неожиданно, что с губ срывается вздох — и Джинни не понимает, у кого именно: у неё самой или двойнички у парапета. Хотя… ведь там тоже она сама, разве нет? Она не успевает толком об этом подумать, потому что Том чуть отстраняется. Затем шепчет: «Превосходишь все ожидания». Джинни отчётливо слышит, хотя не понимает, каким образом — на башне такой сильный ветер, а Реддл так далеко… А затем она опять видит его лицо. Слишком близко. Школьный староста странно щурится, и взгляд у него почему-то совсем нехороший. Он не нравится Джинни, и она подаётся вперёд, когда… Он толкает её. Вдох застревает в глотке, а мир перед глазами вдруг становится невыносимо контрастным — и ночное небо со звёздами, и открытая смотровая площадка, и мужской силуэт у перил, и женский… что медленно, словно зачарованный «Аресто моментум», переваливается через парапет... ...и летит вниз, пока не исчезает из поля зрения. Всё это выглядит так просто. И вместе с тем мозг, кажется, отказывается воспринимать всю эту чушь... Том Реддл толкнул её? Нет-нет, какая глупость. Вот же она — стоит в пяти шагах от него, в дверях, не может пошевелиться или даже вздохнуть. Но она определённо здесь, не там. А там… Том Реддл толкнул её. У Джинни подкашиваются ноги, и она падает на каменные плиты. Колени ударяются о них с глухим стуком, но Джинни совсем не больно. Она вообще ничего не чувствует. А потому начинает думать, что всё это, наверное, просто сон. До ушей доносится странное, надсадное сипение. И только спустя пару мгновений Джинни понимает, что сама издаёт эти звуки. Рот у неё открыт, и она вроде кричит, но как-то беззвучно. А ещё что-то тёплое и мокрое сбегает по подбородку и срывается вниз — опять из носа течёт. «Хоть бы не кровь», — почему-то думает Бонэм, прежде чем понимает: это она и есть. А Том Реддл вдруг отворачивается от перил. Джинни почти уверена, что он не может её видеть. Ведь, в конце концов, это её сон — просто сон, страшный, но всего лишь кошмар. Вот почему она в нём сторонний наблюдатель, а не участник. Так что Реддл, конечно, не может её видеть. Но почему-то он смотрит прямо на неё, когда делает медленный шаг вперёд. «Какой глупый кошмар, — думает Джинни, всё так же сидя на холодных каменных плитах, всё так же давясь криком. Том Реддл приближается — медленно, лениво, словно огромный хищный кот. И Джинни смотрит на него снизу вверх. А ещё она, кажется… плачет. — Качественная подделка, — слышит она его голос и окончательно перестаёт что-либо понимать. Но это не страшно — ведь именно так и происходит во снах. Том Реддл останавливается рядом — и вблизи выглядит совсем уж неправильно. Бледнее обычного, но с раскрасневшимися, опухшими, ещё хранящими мокрый блеск губами, растрёпанными волосами и в помятой одежде. Да и взгляд у него какой-то помешанный. Джинни хочется рассмеяться. Но она давно уже не контролирует ни тело, ни лицо. Только неподвижно сидит и беззвучно воет. Почему? — Мне не нравятся подделки, — говорит школьный староста и вдруг опускается на корточки. И, кажется, смешок всё же вырывается у Джинни из груди. Ну или, по крайней мере, она перестаёт беззвучно вопить. Том Реддл дотрагивается до её подбородка. Она чувствует, какие холодные у него пальцы. Они вынуждают Джинни поднять голову, заглянуть ему в глаза. И она послушно смотрит — и видит там… только безумие. Его красивое лицо, его обычно ничего не выражающий взгляд сейчас кажутся пугающе живыми, ненормальными. Одержимыми. Джинни хочется отшатнуться, но тело не поддаётся. И ничего другого не остаётся, кроме как таращиться на Тома Реддла. Чувствовать, как лихорадочно его пальцы перемещаются по её челюсти и щекам. Ощущать странное, непонятно-приятное нечто, растекающееся глубоко внутри, в грудной клетке. И одновременно трястись от подступающего ужаса. Что-то во всём этом было не так. Но она не могла понять... — Ш-ш, — прошептал школьный староста, — так нужно, моя маленькая оплош-ш–шность. От шипящих звуков, слетающих с губ Тома Реддла, Джинни становится совсем не по себе. Она не понимает, почему они кажутся такими неправильными, странными и… знакомыми. Пальцы школьного старосты снова водят по её мокрым щекам. Она всё же плачет. А Том Реддл — вдруг понимает Джинни с каким-то отстранённым весельем — давит её слёзы, не позволяя им сорваться с подбородка. Будто муравьёв. «Какой странный дурацкий кошмар», — думает она и почти улыбается. Но прежде чем успевает это сделать, замечает, что Том Реддл вдруг подаётся вперёд. И целует её, снова. Но теперь уже именно её. Болезненно-приятное нечто, тлеющее в груди, разрастается. Джинни чувствует холодные пальцы на щеках. Чувствует на губах дыхание Реддла, его язык на собственном языке. И, кажется, умирает. Она не может закрыть глаза, а он свои — вероятно, просто не хочет. И они таращатся друг на друга, как ненормальные, пока прерывисто дышат, соприкасаются языками, губами, кажется, самим нутром. Джинни видит в его зрачках сплошную бездну и пустоту. В её собственных – то же самое, она почему-то в этом уверена. — Так нужно, моя маленькая оплош-ш–шность., — едва слышно повторяет Том Реддл, чуть отстраняясь. Она не понимает, о чём он, но это странное болезненно-приятное чувство, что распирает грудь, от этих слов едва не выворачивает её наизнанку. От того, как они звучат. Том Реддл отпускает её лицо. А мгновением позже в его ладонь ложится палочка. Её кончик направлен прямо в лоб Джинни, едва не касается кожи. Но ей почему-то совсем не страшно. — Обливиэйт, — шепчет Том, ласково чертя неровную линию вдоль её лба. И мир заполняет тягучая, непроглядная чернота.               Когда утром Джинни шла на занятия — рука об руку с Белиндой и Араминтой, — она почти не помнила свой кошмарный сон. Не помнила, как проснулась среди ночи, свалившись с кровати. Пытаясь выпутаться из полога, влетела коленом в ножку кровати – боль была ужасной. Но даже хуже неё – то мимолётное ощущение невесомости, падения, которое Бонэм испытала прежде чем столкнуться с полом. Вернувшись в постель, она долго не могла снова уснуть. Лежала на спине и обдумывала этот глупый и странный кошмар. Неприятный, сюрреалистический бред: горячие, жуткие, необъяснимо приятные поцелуи полубезумного Тома Реддла и её двойник, падающий с Астрономической башни. Какая чушь… Сейчас, слушая нескончаемую болтовню Белинды на всём пути к кабинету Зельеварения, Джинни Бонэм, не думала об этом вовсе. Куда важнее было делать вид, будто её интересуют склоки сестёр Гойл. Куда важнее — повторять про себя заклинания, которые они с Томом изучали прошлым вечером в Зазеркалье. – …да и кстати, они вроде бы разорвали помолвку с Уркхарт… Слова Белинды не задерживались в голове настолько, чтобы Джинни успевала осознавать их смысл. Бонэм даже не слишком задумывалась о том, что голос у Нотт сегодня звучит странновато. Или о том, почему Белинду так заклинило на сплетнях, почему она вообще стала вдруг так одержима чужими жизнями и проблемами — ведь это прежде было скорее отличительной чертой Араминты. Мелифлуа в это утро была, наоборот, молчалива. Но Джинни не было до всего этого дела. Она сосредоточилась на контрзаклятиях для кровяного сглаза. С каждой встречей проклятья, которым школьный староста обучал Джинни Бонэм, становились всё сложнее и… темнее. С каждым занятием они с ним будто приближались к какой-то незримой грани между дозволенной магией и чем-то неприемлемым. И несмотря на противоречивые чувства, переполнявшие Джинни каждый раз, когда она возвращалась в гостиную из Зазеркалья, она солгала бы, сказав, будто ей всё это не нравится. Индивидуальные уроки с господином школьным старостой были настолько же пугающими, насколько и волнующими. Бонэм пристрастилась к ним так же сильно, как и к разноцветным сигаретам Белинды. И старалась не думать о том, что в конце концов первое, возможно, окажет на неё такое же пагубное воздействие, как и второе. Какая разница? Всё было под контролем – так она считала. Она ведь сможет остановиться, если захочет, верно? Если поймёт, что заходит слишком далеко — что с курением, что с Томом Реддлом и его уроками. Да-да, непременно. Она сможет бросить всё это в любой момент, если захочет. Просто ей пока не хотелось. Профессор Слизнорт, пребывая в необъяснимо приподнятом, но характерном для себя настроении, начертил на доске формулу приготовления Напитка живой смерти. И, повернувшись к студентам — слизеринцам и пуффендуйцам, — задорно рассказывал о свойствах зелья. Джинни наблюдала за ним в странном умиротворении. Белинда что-то бормотала себе под нос, шурша рядом тетрадными листами. И сочетание всех этих звуков только сильнее успокаивало. Даже усыпляло. И не одну Джинни. Спустя несколько минут неторопливых объяснений профессора кабинет зельеварения охватила сонная нега — что в последнее время случалось и на других предметах. Джинни считала, что во всём виновата зима, ранние сумерки и усиленные согревающие чары в классах. — ...быть осторожными, а потому вы будете варить его парами, — увещевал профессор. — Напиток живой смерти — это очень сильное снотворное средство, дорогие мои. А корень асфоделя делает его... Бонэм задремала. Она всё ещё слышала наставления Слизнорта и скрип пера Белинды, записывающей важные нюансы. И вместе с тем вместо кабинета, котлов и мензур видела снежные хлопья, падающие с неба. Она стояла где-то на возвышенности, может, на Астрономической башне. …Она наблюдает, как еловые пики покрываются белизной, будто паутиной. — Джиневра, — зовёт её знакомый голос. — Моя маленькая оплош-ш–шность. И всё-таки, как же странно звучат его последние слова, даже страшно. «Может, это парселтанг?» — думает Джинни, холодея от нелепости и невозможности собственной догадки, и... Вздрагивает. — Бонэм! Она распахнула глаза и сразу зажмурилась, потому что Белинда щёлкнула пальцами прямо у неё перед носом. — Что ты?.. — Ты что, так и не выспалась? — голос приятельницы звучал недовольно. Бонэм оглядела аудиторию немного мутным, спросонья, взглядом и проморгалаcь. — Прости, — шепнула она, потянувшись к стеклянной палочке, которым помешивают зелья. — Разморило. — Опять? — проворчала Белинда. — Ты всё время спишь, голова не лопнет? — А должна? — Если я слишком много сплю, — сообщила Нотт. — То, когда в конце концов просыпаюсь, кажется, будто вместо головы шар с водой. Отвратительное чувство. Джинни неопределённо хмыкнула. Всё с её головой было в порядке, да и не так уж много она спала. Что плохого в том, чтобы ложиться пораньше и иногда дремать после обеда? «Ты просто наконец чувствуешь себя в безопасности, Джинкси, — говорил ей Огрызок. — Организм восстанавливается». И она была с ним согласна. Эту же мысль она озвучила и Белинде. — Как скажешь, — та всучила ей пергамент с заметками. — Сбегай в кладовку, будь так добра. Когда спустя два с половиной часа Напиток живой смерти был готов, обе они разочарованно таращились в котёл. Оттенок был не совсем тот, и текстура тоже. Но Слизнорт всё равно мягко и ободряюще улыбнулся, когда проходил мимо. — О, совсем недурно, мои дорогие девочки! — сказал он. И отправился дальше — оценивать успехи других учеников. Джинни Бонэм слабо улыбнулась, снова чувствуя, как подкрадывается сонливость. А вот Белинда швырнула стеклянную палочку на стол с такой силой, что сразу стало понятно — она раздражена. — Ненавижу эти его снисходительные ужимки, — буркнула она на вопросительный взгляд Джинни. — Да ладно, — Бонэм зачерпнула половником зелье, чтобы перелить его в пробирку. — Всё не так уж и пло… — Нет, всё плохо! — перебила её Белинда. — Плохой цвет, и консистенция тоже плохая. Мордред, я варила его уже четыре раза! И это худший из всех результатов. Джинни стало неловко. — Прости, — пробормотала она, спешно закупоривая пробирку и избегая смотреть на соседку. Но Нотт словно её и не услышала: — «Совсем недурно», — передразнила она Слизнорта едким шёпотом. — Лжец. Он просто не ждёт от нас ничего выдающегося. Никогда не ждал. Кто мы такие, действительно? Джинни хотела было сказать, что Белинда драматизирует — да и зелье, на взгляд Бонэм, не получилось совсем уж дрянным, — но она не успела. В этот момент Слизнорт, проинспектировавший все студенческие пары, поднялся на помост и сказал: — На первый взгляд совсем неплохие результаты, совсем неплохие! — он махнул рукой на стол. — Пожалуйста, оставьте мне подписанные образцы. И можете быть свободны... Студенты одобрительно зашумели. — ...все, кроме мистера Нотта и мистера Эйвери, — Слизнорт повысил голос. — О, и мистера Раппопорта, конечно. Прошу, задержитесь... Джинни вздрогнула оттого, с какой силой Белинда захлопнула учебник, и нервно покосилась на неё, осторожно складывая вещи в сумку. «Что с тобой сегодня?» — подумала она, наблюдая, как Нотт сбрасывает в портфель свитки, не сводя глаз с собственного брата. Тот приближался к преподавательскому столу медленным и вальяжным шагом и кидал знающие взгляды на Осберта, семенящего по параллельному проходу через колонну парт. — Ты идёшь? — спросила Джинни, когда отнесла Слизнорту их образец и, вернувшись, обнаружила, что Белинда так и не сдвинулась с места. Их стол был уже пуст, котёл — тоже. Но Белинда сжимала губы, стискивая до побелевших костяшек ремешок сумки у плеча. И всё прожигала взглядом спину своего близнеца. Бонэм пришлось повторить вопрос. — Он зовёт их на очередное собрание клуба, — сообщила Нотт, резко повернувшись. А потом вдруг улыбнулась — счастливо и совершенно фальшиво. — Наверное, по случаю Йоля, — добавила она и мечтательно вздохнула. — Обожаю его вечеринки, – а потом неожиданно ядовито процедила. – Как хорошо, что у меня есть такой талантливый брат. Джинни нахмурилась. Но прежде чем успела что-то ответить, Белинда сорвалась с места и вылетела из кабинета. А Элиас лишь одарил безразличным взглядом захлопнувшуюся за его сестрой дверь. На обед Белинда и вовсе не пришла. Как и на следующие занятия. Джинни не видела её до самого вечера — когда они все собрались у камина своим маленьким «кружком по интересам». Впрочем, и на эту встречу Белинда едва не опоздала. Бонэм уже успела справиться с отвращением и почти спросила у Араминты, куда делась Нотт, когда та, наконец, показалась на лестнице, ведущей из внешних коридоров в слизеринские гостевые залы. «Что случилось?» — спросила Джинни одними глазами, но Белинда, поймав её взгляд, отвернулась. — Кто-то сегодня не в духе, — тем временем фыркнул Орион, развалившийся в кресле у камина. То, что Нотт «не в духе», не заметил бы только слепой. Джинни упрямо смотрела на неё, но Белинда не менее упрямо умудрялась игнорировать всех собравшихся. Её поведение изменилось как-то резко. Ещё вчера всё было в порядке – по крайней мере Бонэм так казалось. А сегодня… …Вокруг холодно и как-то сыро. Она не может понять, что за запах их окружает, но он странный. — …маленькая оплош-ш–шность. — Бонэм! Джинни вздрогнула и часто заморгала. Рядом скрипнуло кресло, заставляя её вскинуться – это Эйвери опустился на подлокотник, скидывая с него руку Ориона. — Тебе нехорошо? — спросил Осберт. И участие, прозвучавшее в его голосе, было совершенно неискренним. — Что? — рассеянно отозвалась она. И лишь теперь заметила, что кое-кто из собравшихся поглядывает на неё с насмешливым любопытством. Бонэм нахмурилась. — Что не так? — спросила она, уставившись в ответ на Аретусу Гойл. Но та только молча оскалилась. — Я звал тебя раза три, — сказал Эйвери, снова привлекая к себе внимание. — Ты проигнорировала их все. — Неправда, — пробормотала Джинни, хотя едва не сказала другое — «Я не слышала». Она ведь и правда не слышала. Должно быть, слишком сильно погрузилась в размышления, наблюдая за Белиндой. Или, может, она просто задремала? “Вот чёрт”. — Я подумал, она научилась спать с открытыми глазами, — протянул Орион, весело оглядывая ближайших соседей: Араминту и Элиаса. — Полезный навык. — Может, тебе сходить к Боунс? — вдруг подала голос Белинда. Все повернулись к ней. Джинни не была исключением. Нотт сидела у подлокотника дивана, закинув ногу на ногу. И, несмотря на то что явно обращалась к Бонэм, вовсе не на неё смотрела. Нет, Белинда невидящим взглядом таращилась в огонь, бушующий сегодня в камине особенно сильно. — Что? — наконец переспросила Джинни, в который раз за этот день. — К целительнице, — повторила Нотт и посмотрела прямо на Бонэм. — Если ты до сих пор что-то ещё принимаешь, то, полагаю, пора прекратить. Или попить зелий для внимания — ты будто… — Я в порядке! — перебила её Джинни. — Но спасибо, что тебе не всё равно, — пробормотала уже мягче. Повисла пауза. Несколько секунд Бонэм и Нотт просто молча смотрели друг на друга, прежде чем отвернулись — почти синхронно. — Ладно, — вновь заговорил Эйвери. И голос его звучал как-то неловко. — Как бы там ни было, Бонэм. Пока ты всё ещё здесь и в состоянии меня слушать... Джинни недовольно зыркнула на него. — Слизнорт устраивает званый вечер по случаю Йоля, — продолжил Осберт как ни в чём не бывало. — В следующую пятницу. Он замолчал, внезапно ужасно заинтересовавшись ногтями на левой руке. Снова повисло недолгое молчание, и Бонэм, не выдержав, поторопила его: — И? Эйвери, опустив руку, только окинул её многозначительным взглядом, задумываться о котором у Джинни не было никакого желания. Так что она только дёрнула бровью в ответ. — Он пытается сказать, что берёт тебя с собой на званый вечер, — снова встряла Белинда. И голос её звучал едко. Джинни округлила глаза в притворном удивлении и смерила Эйвери оценивающим взглядом: — О, так это приглашение? – игриво спросила она. — Ну конечно, милая, — вместо Эйвери опять ответила Белинда: расплылась в кровожадной улыбке, бедняга-Осберт не успел и рта открыть, — из тех «приглашений», что получают запонки, когда их в манжеты вворачивают, Джинни. — Белинда, — одёрнул её Элиас. Нотт стрельнула в братца глазами, она вся прямо-таки светилась нарочитым весельем: — А что, разве не так? — Она вдруг повернулась к Гойл. — Скажи-ка, Аретуса, тебя когда-нибудь приглашали на званые вечера? Лично тебя? — Белинда… Но она его снова проигнорировала и только подалась вперёд, едва не сталкиваясь лбами с Араминтой: — А тебя, Минти? — Бели… — И меня — нет, представляете, — Нотт откинулась на спинку кресла и вытянула ноги, едва не касаясь носками туфель ботинок Эйвери. «Ужасно некультурно», — почему-то машинально подумала Джинни — и разозлилась сама на себя. Какая разница? Белинда тем временем с преувеличенным энтузиазмом сказала: — Меня брали только в качестве аксессуара. Ну, знаете, там — перчатки, трость, галстук-бабочка, спутница… — Хватит, — Элиас поднялся на ноги и в два шага пересёк разделявший их с близняшкой ковёр. Белинда увернулась, когда он вытянул руку, чтобы схватить её за предплечье. Всё это было… странно. Что на неё вдруг нашло? Не то чтобы положение чистокровных девиц в обществе было новостью. В конце концов, они все вместе ходили на Благонравие. Элиас нагнулся и что-то зашипел прямо сестрице в лицо. Джинни наблюдала за ними молча — как и все остальные. И лишь спустя несколько секунд поняла, что откровенно пялится, наклонив голову к плечу. Прямо как, господи, школьный староста. И почему она всё чаще замечает за собой его жесты? Бонэм резко выпрямилась. Том Реддл появился в гостевом зале спустя четверть часа – но он не опоздал. Он никогда не опаздывал, это все они просто раньше пришли. Да-да. Он появился в сопровождении Мальсибера. Последний выглядел недовольным; его походка была какой-то дёрганой и быстрой. Школьный староста же излучал привычную невозмутимость. И всё же что-то в его застывшем, ничего не выражающем лице насторожило Джинни. Она вжалась в кресло, прежде чем успела понять, что делает. А когда до неё запоздало дошло – это окончательно раздосадовало, заставив Джинни снова расправить плечи. Она ведь больше его не боится! Никого из них. «И я ничего не сделала», — всё равно промелькнула в голове постыдная мысль. — «Это не из-за меня». Джинни разозлилась сама на себя. Она сунула руку в карман и с силой ущипнула бедренную косточку сквозь ткань мантии. С губ почти сорвалось шипение — было больно, но зато напряжение внутри сразу ослабло. Ей нужно прекратить это. Она не должна шугаться его — это неправильно. Она не хотела заглядывать ему в рот, как все остальные, — это унизительно. Реддл опустился в кресло, которое никто, кроме него, и не смел никогда занимать. Гильем Мальсибер встал у него за спиной — «едва не в камин», — подумала Джинни, быстро развеселившись. Нет-нет, она определённо не была, как все остальные. Она не лебезит перед Томом и никогда не станет. Она бы хотела... она бы хотела, чтобы они были на равных. И они, конечно, станут. Однажды. Да-да... «О, Джинкси...» — услышала она насмешливый голос Огрызка прямо у себя в голове. И проигнорировала его. Нотт, наконец, выпрямился и отвернулся от своей близняшки. — Господа-дамы, — он прочистил горло. — Начнём? Ему, в общем-то, не было нужды это говорить. Все и так молчали с того момента, как Том показался в гостевых залах. Но Элиас всегда делал это — одно и то же на каждой славной, уютной встрече их маленького «кружка по интересам». Элиас Нотт — «голос» Реддла, ну прямо глашатай короля — всегда обозначал момент, когда всем полагалось становиться собраннее и серьёзнее. И Джинни послушно подалась вперёд, демонстрируя, насколько она собрана и серьёзна. Ей хотелось смеяться, и краешки губ задрожали. «Поспокойнее», — сказал Огрызок. И он был прав. Улыбка, зарождающаяся на губах, резко угасла. Джинни снова сжала бедренную косточку через карман. Почему-то в последнее время это всё чаще с ней происходило — эти непонятные эмоции, что охватывали её при каждом появлении школьного старосты. Она словно бы… сходила с ума — немного и ненадолго. Ей то хотелось смеяться, то делать какие-то откровенные глупости. Играть с ним, дразнить его... пока это не станет слишком опасно. За весь вечер Том Реддл не заговорил с ней ни разу. И ни разу не посмотрел. Джинни, разумеется, было всё равно. Она глядела сквозь него и лишь краем уха слушала, о чём они все говорят. Даже надеялась, что сможет задремать, но почему-то именно в присутствии школьного старосты этого никак не происходило. Глаза кололо, будто в них попал песок, голова была словно ватной, мысли путались… но она не спала, сосем нет. «Чёрт возьми…» …А Том не обращал на неё внимания — как и на остальных слизеринок, если быть совсем откровенной. Говорил в основном с Ноттом, Мальсибером и Орионом – что-то про их родителей и планы на зимние каникулы. И Бонэм это ни капли не задевало, даже несмотря на то, что буквально накануне, на их занятиях в Зазеркалье, он снова позволил ей попрактиковаться в легилименции. Он пустил её в свою голову. А теперь делал вид, будто её и вовсе не существует. «Мне нет дела до его придурей», — думала Джинни и всё таращилась в стену над его головой. Но чем больше времени проходило, тем сильнее портилось её настроение. — Ладно, — Том провёл ногтями по заклёпкам на подлокотниках. И хотя этот его жест не породил ни звука, а голос был тихим, Блэк и Нотт, громко спорившие до этого, разом замолкли. Джинни с трудом перевела взгляд с каменной кладки над камином на лицо школьного старосты. Вот именно теперь… вот именно теперь у неё почему-то стали закрываться глаза. Но она упрямо вытаращилась на старосту, боясь лишний раз моргнуть. И, вероятно, лишь из-за этого успела заметить быстрый взгляд, который Том Реддл послал Белинде Нотт. В нём не было ничего особенного, если честно. Но Белинда вдруг вся подобралась. Выпрямив спину, она поджала губы и замерла, неожиданно свирепо глядя в ответ. Весь её облик выражал внезапное упрямство, которое она — да и никто другой, в общем-то, — никогда раньше не выказывала в присутствии господина школьного старосты. Джинни рассеянно нахмурилась и снова посмотрела на Тома. У него на лице не дрогнул ни один мускул. Оно было пустым, будто чистый лист: ни намёка на эмоции — даже в тёмных глазах. Он ничего не сделал и не пошевелился даже — только бесстрастно смотрел на Белинду несколько показавшихся бесконечными секунд. А потом Элиас Нотт вдруг развернулся на каблуках и дёрнулся к сестре: — Прекращай это! — прошипел он. Элиас так крепко вцепился пальцами в её руку, что это даже выглядело болезненно. А когда он буквально сдёрнул близняшку с места, Джинни показалось, что она услышала хруст хрящиков. Она уже открыла рот, чтобы утихомирить его, но Орион опередил: — Эй, полегче, Элиас! — Не лезь, Орион, — внезапно протянула Араминта. И Джинни бросила на неё недоумённый взгляд. Мелифлуа сидела, плотно стиснув колени, и жеманно расправляла оборки на юбке, что выглядывала из-под распахнутых пол мантии. Она не смотрела ни на Блэка, ни на близнецов Нотт. — Ладно! — внезапный вскрик Белинды заставил Бонэм снова вернуться к ним с Элиасом. Нотт вырвала руку и отступила от брата. А потом посмотрела прямо на Джинни: — Идём, Джин, — выплюнула она и откинула волосы с плеч резким неуклюжим движением. — Тебе пора баиньки. Бонэм почувствовала, как брови поползли на лоб. «Какого Мордреда…» Но сознание её было таким спутанным, а мысли — вялыми, что Джинни так и не успела ничего сказать. В разговор снова вступил Элиас: — Ты ничего не забыла, дорогая? — его голос был едким. Белинда бросила на него такой яростный взгляд, что казалось, ещё немного — и можно будет услышать, какие именно проклятья пульсируют у неё в голове. — Белинда, — с нажимом сказал ей близнец. Джинни заметила, как сжались кулаки Нотт. И медленно выдохнула. Её затапливало любопытство. Бонэм, в общем-то, понимала, что происходит — она проходила уже через это ни раз и не два. У «маленького кружка по интересам» иногда возникали какие-то очень секретные и, конечно, очень важные дела или обсуждения… И Джинни никогда на них не оставалась — как правило, её вежливо просили удалиться. Не то чтобы это не бесило, но Джинни пока ничего не могла с этим поделать. А потому предпочитала послушно ретироваться, а не лезть на рожон. Она ведь не маленькая капризная девочка. Нынешняя ситуация была… немного другая. Белинда Нотт обычно оставалась на всякие закрытые заседания их и без того очень закрытого слизеринского общества. «Но не сегодня», — услужливо согласился Огрызок. Но не сегодня. И Джинни было любопытно — почему. После нескольких ужасно долгих и не менее напряжённых секунд безмолвные переглядки близнецов Нотт наконец закончились. Белинда, явно нехотя, повернулась к Тому Реддлу. Джинни наблюдала за этим почти с восхищением — приятельница ещё никогда, никогда не позволяла себе такого поведения. Не в его присутствии. Нет-нет, всё это было таким необычным. И таким интересным. Бонэм не могла решить, нравится ей это или нет — что Белинда, пусть и в малой степени, но присоединяется к осторожным вызовам его авторитету, которые сама Бонэм не уставала из раза в раз бросать школьному старосте. — Прошу прощения, мой Лорд, — выплюнула Белинда, глядя Тому прямо в глаза. «Невероятно!» — с потаённым весельем подумала Джинни. И быстро поднялась с места, внешне оставаясь совершенно безразличной — будто ничего странного прямо сейчас не происходило у неё перед носом. Она чувствовала нутром, что задерживаться здесь больше не стоит. В гостевых залах Слизерина стремительно холодело, а свет факелов сделался будто тусклее. Белинда Нотт была в ярости — буквально ею исходила. — Идём? — осторожно шепнула ей Джинни, подходя ближе. — Извинения не приняты, Белинда. Мы обсудим с тобой это позже, — донёсся до них голос школьного старосты. Такой же холодный, как воды Чёрного озера за окном. «Он тоже в ярости», — запоздало подумала Джинни и потянула Белинду в сторону арки, ведущей в женские спальни. Она чувствовала, как у приятельницы дрожат пальцы, и ободряюще сжала её руку. Но, проследив за взглядом Нотт, быстро поняла — это не от нервов или страха. Белинда сверлила глазами Араминту Мелифлуа. Расправившись с несуществующими заломами на юбке, Араминта подвинулась к подлокотнику дивана, предоставляя Элиасу Нотту больше места. Он, устроившийся рядом, то и дело бросал недовольные взгляды на удаляющуюся сестрицу. Мелифлуа тоже смотрела на неё — в отличие от жениха, едва не светясь от довольства. А потом взяла Элиаса под руку и демонстративно повернулась к Тому Реддлу, всем своим видом выражая внимание и обожание. Белинда шумно втянула воздух и ускорила шаг так резко, что едва не вывихнула Джинни руку. Зашипев от боли, Бонэм разжала пальцы. Белинда вылетела в коридор — настенные бра едва успевали вспыхивать у неё на пути. Джинни нагнала её лишь в спальне. Почти получив дверью в лоб, Бонэм не выдержала и наконец попыталась выяснить, в чём, собственно, дело. Но Белинда будто и не услышала. Она выпотрошила свою тумбочку, потом зачем-то и тумбочку Араминты — Джинни подозревала, что последнее было сделано просто назло, — а затем принялась одну за другой курить свои сладко пахнущие сигареты. Комнату вскоре заволокло ядовито-розовым дымом. У Джинни засвербило в носу. Постепенно туман начал рассеиваться, становясь по цвету как клубничное молоко — и отчего-то очень здорово сочетался с зелёными балдахинами и шторами. Настолько здорово, что Бонэм зависла на долгие минуты, наблюдая, как он вьётся и растворяется в воздухе и тёмной зелени спальни. Джинни снова тянуло в сон. Казалось, она могла отключиться прямо так — стоя напротив Белинды: молчаливой и злобно пыхтящей. — В чём дело? — Джинни попыталась сморгнуть дрему. Белинда и в этот раз не ответила. Ей вообще удивительно хорошо удавалось делать вид, будто в комнате больше никого нет. «Мордред, а я-то что тебе сделала?» — с вяло зарождающимся раздражением подумала Бонэм и опустилась на свою кровать. Спустя секунду Нотт с мстительным выражением на лице затушила сигарету прямо о балдахиновый столбик кровати Араминты Мелифлуа. После этого быстрым шагом направилась в ватерклозет. Проходя мимо Джинни, Белинда — случайно или нет, кто ж её разберёт? — мазнула по Бонэм взглядом. И Джинни показалось, что за злостью и явной обидой в глубине Белиндиных глаз кроется что-то ещё. Она вопросительно дёрнула бровью, но Нотт резко отвернулась. Лишь когда за ней захлопнулась дверь, Бонэм поняла, что это была обречённость. Взгляд Белинды был обречённым. Затравленным даже — там, глубоко под слоями ярких и вполне для неё характерных эмоций. «Печально конечно», — Джинни отстранённо уставилась на ручку ватерклозета. — «Но всё ещё любопытно…» Оставшись одна, она медленно сняла туфли, мантию и гольфы. Забравшись с ногами на покрывало, вытащила из-под подушки “Гримуар Джейн Сеймур” — первую книгу из списка «лёгкого чтения», которую выбрала сама, в тот раз не следуя рекомендациям Тома Реддла. Вообще-то этот талмуд повсюду таскала с собой Вильгельмина Гринграсс — милая слизеринка с пятого курса. В последнее время все слизеринцы без исключения вообще-то были с Джинни довольно милы. Однажды она спросила у Гринграсс, что та читает. Потом и сама отправилась в библиотеку, тоже решив ознакомиться с секретами леди Джейн. “Шестьсот шестьдесят три страницы заклинаний и правда о том, как я стала самой любимой женой короля” — значилось вместо вступления. Буквы плыли перед глазами, а матрас утягивал, словно трясина. Джинни невидяще смотрела в книгу, вяло размышляя о том, что читает одну и ту же строчку уже, наверное, в пятый раз. Так и не понимая, о чём там, собственно, идёт речь. Её словно придавили к кровати. Или огрели по голове. Бонэм лежала на боку, несколько раз даже закрывала глаза в надежде, что сон наконец придёт — раз уж её так мучает усталость. Но сон не приходил. Кошмарное состояние — тяжёлая голова, спутанное сознание, песок в глазах — никак не заканчивалось. И Бонэм окончательно осознала своё плачевное состояние — невозможность ни спать, ни бодрствовать — когда Белинда, наконец, вышла из ватерклозета. Влажные ступни шлёпали по полу, и звук этот гулко отражался от стен. Оранжевые отсветы, вырывающиеся из-под створки печки, стоявшей посреди комнаты, скользили по Белиндиному лицу, создавая странный контраст. И без того скорбное выражение делалось от этого ещё печальнее. Нотт подошла к зеркалу и сняла заколку. Мокрые волосы рассыпались по плечам и груди. Джинни неподвижно лежала, следя за подругой через щёлку между шторами полога. Ей хотелось снова спросить, что всё же чёрт возьми случилось, но язык отказывался подчиняться. Бонэм не могла заставить себя ни вымолвить слова, ни двинуть хотя бы пальцем. Ужасное состояние — её словно парализовало. Белинда высушила волосы одним резким росчерком палочки. И просто застыла, уставившись на своё отражение. Глаза у неё были совсем стеклянные... …Оплош-ш-шность… …Джинни вздрогнула от резкого звука — «Это дверь хлопнула, да?» — и приподняла голову. Ей казалось, что она слышала что-то ещё — шипение или шёпот, толком не разобрать. Вокруг царил полумрак; лишь бледная полоса света, просачивающаяся сквозь щель в пологе, окрашивала желтизной смятую постель. Джинни машинально провела ладонью по складкам на сбитой простыне. Она была мокрой — как и пододеяльник, как и школьная блуза, которую Бонэм так и не удосужилась снять. Влажные волосы налипли на лоб. Голова была словно чугунной, глаза слипались. «Я уснула, кажется…» — подумала она и хотела было задёрнуть балдахин, но шёпот вдруг сделался громче. Бонэм приподнялась на локтях. И ещё громче: — Я знаю то же, что и Элиас, Моргана раздери… Теперь слова разобрать было возможно, впрочем, как и голоса. Этот конкретный принадлежал явно… — Белинда, пожалуйста… Джинни перевернулась на живот, почувствовав, как затекает шея. Белинда и Араминта — это были они. — Не надо затыкать меня, Минти! Послышался вздох, а потом — возня. По шороху ткани и скрипу кровати Джинни поняла, что Мелифлуа переодевается. Вероятно. Значит, совсем недавно пришла. — Белинда, это не моя идея и не Элиаса… — Но ты можешь присутствовать! Мордред, я ведь и так всё знаю! — Бела… — Думаешь, я не в курсе про Грин-де-Вальда? Про Францию?! — голос Белинды становился всё громче и громче. — Про печать Нивелира и Дамблдора?! Джинни нахмурилась, услышав последние слова, и рискнула заглянуть в щёлку между шторами полога. Но увидела только тени, скользящие по полу. — Салазар, потише… «Печать Нивелира», — повторила про себя Джинни. — «Печать Нивелира…» Что-то неприятно запульсировало у неё в голове. — Я в курсе, Араминта! — Нотт уже говорила в полный голос. — Это мой дед возглавляет Аврорат, это мой жених — в составе британской дипмиссии!.. — Белинда, клянусь, я сейчас наложу на тебя… — Почему Элиасу можно, а мне нет?! — Белинда! — Почему тебе можно, а мне нет?! Что я сделала?! У Джинни закружилась голова, и она уткнулась лицом в подушку. Голоса, доносившиеся из-за балдахина, начали отзываться тупой болью в висках. Послышался глухой стук и почти сразу вскрик — Мелифлуа или Нотт, было уже непонятно. — Ах ты су!.. — Я сказала, потише, Белинда! — прошипела Араминта на грани слышимости. — Да иди ты к чёрту, Араминта! И новый стук — но на этот раз без других сопровождающих звуков. — Если тебе сказали уйти, значит, ты должна уйти! — интонации Мелифлуа сделались откровенно жуткими. — Без вопросов, без пререканий, Белинда! — Я не понимаю, какого вдруг Мордреда… — Он так решил! Джинни показалось, что её лицо горит. Когда она оторвалась от подушки, то увидела тёмное пятно, расползающееся по бледной наволочке. Бонэм машинально прижала ладонь к носу — он снова кровил. — НО ПОЧЕМУ?! От внезапного громкого визга Бонэм дёрнулась и врезалась локтем в книгу, лежавшую рядом. — Обсуди это с Кристофом, если хочешь, Бела, но не смей… Увесистый «Гримуар Джейн Сеймур» соскользнул с кровати и с грохотом ударился об пол. Бонэм замерла, на миг парализованная настоящим ужасом. Но быстро расслабилась, вспоминая, что это не она вообще-то подслушивает чужие разговоры — это они голосят на всю спальню. Они её разбудили, в конце концов. — Что это было? — послышался напряжённый голос Араминты. И даже не думая прикидываться спящей, Бонэм громко сказала: — Моя книга, — нашарив палочку в складках простыни, она взмахнула ею, раздвигая полог. — Упала. И я извиняюсь, конечно, но… — Ох, Салазар, Бродяжка, — пробормотала Мелифлуа. — Какого Мордреда ты тут... — Вы меня разбудили, — едко закончила Джинни. — Не то чтобы я жду извинений, но можно хотя бы поти… — Прости, — перебила её Белинда. Бонэм послала ей укоризненный взгляд. Нотт не казалась хоть немного раскаивающейся. Впрочем, как и всегда. — Что у неё с лицом? — Араминта скривилась, брезгливо рассматривая Джинни. Та машинально потёрла нос тыльной стороной ладони. Кожу немного стягивало из-за подсохшей крови. — Это отвратительно, — сообщила Мелифлуа и, снова повернувшись к Белинде, сказала: — А ты иди спать. И не смей устраивать больше истерик, мы уже не в том возрасте и не в том поло… — Ой, да заткнись уже, Минти, — Нотт забралась под одеяла и одним щелчком пальцев зашторила полог. Джинни поспешила последовать её примеру до того, как Араминта решит слить остаток желчи на кого-то ещё. И успела заметить в последний момент, как недовольное выражение на лице Мелифлуа сменилось растерянным. «Всё страннее и страннее», — подумала Бонэм, откидывая голову на подушку. Она уставилась в черноту перед собой, прислушиваясь к звукам, доносившимся из-за балдахина — к скрежету выдвигаемых ящиков и скрипу кровати. Мысли в голове перетекали ещё более вяло, чем пару часов назад. И Джинни при всём желании уже не могла вспомнить и половины того, о чём говорили Белинда и Араминта. Не могла сообразить и почему вдруг пошла кровь носом. И если честно, ей всё это уже и не было нужно. Единственное, чего она сейчас хотела… Спать.

***

       Браслеты на руках Белинды бренчали, ударяясь друг о друга на каждом шагу. Они были тоненькими и украшенными камнями — в основном зелёными, и наверняка драгоценными. Браслеты казались Джинни миленькими, но слишком старомодными. И если не сильно присматриваться, то на секунду могло привидеться, будто сами руки Белинды какие-то старые. Хотя вообще-то кожа у неё была нежная и бледная, без пятен или выступающих вен. Но эти браслеты… Джинни хотелось заткнуть уши — так сегодня раздражал их звон. — Мордред! — Белинда тряхнула палочкой, а значит, и браслетами, особенно сильно. И у Бонэм челюсть свело от того, как это было неприятно. Палочка Нотт заискрила. И Джинни решилась уточнить, в чём, собственно, дело. — Я пытаюсь усилить согревающие чары на мантии, — огрызнулась Белинда. — Здесь холодно, как в склепе у моего деда… А он вообщ-то баловался некромантией, ну, знаешь… Джинни не знала, причём тут некромантия, но с одним была точно согласна: если в классах было так жарко, что клонило в сон на десятой минуте урока, то в коридорах — и особенно на лестнице — у студентов пар шёл изо рта и стучали зубы. Зато это бодрило. В Большом зале было как-то тихо – и это Бонэм сперва тоже списала на холод. Студенты сидели неподвижно, будто окоченевшие насекомые из замороженных запасов Слизнорта. И о том, что что-то не так, Джинни догадалась не сразу – всё же стояло раннее, холодное и по-зимнему тёмное утро. Свечи под потолком не парили, а сизые тучи не давали солнечному свету толком коснуться стрельчатых окон. Большой зал был явно не первым местом, где сейчас хотелось находиться. И всё же всеобщая вялость – особенно за столами других факультетов – в конце концов насторожила. — Мордред! — рявкнула Белинда. Джинни, открывшая уже было рот, чтобы поинтересоваться у соседей, в чём причина всеобщей меланхолии, вздрогнула. Ложка ударилась о миску с овсянкой, окропляя столешницу брызгами каши. Белинда отшвырнула палочку. — Бела… — предостерегающе зашипела Араминта. Джинни машинально прихлопнула ладонью катящуюся по столешнице палочку. После чего протянула её Нотт и спросила в полголоса: — Это, конечно, не моё дело, но с тобой всё в порядке? — Всё отлично! — выплюнула Белинда, вырывая палочку. Бонэм отодвинулась. — Неприятности в раю, — ехидный голос Аретусы заставил Джинни повернуться. Старшая из жутких сестричек-Гойл прямо искрилась довольствием, глядя на Белинду, которая, впрочем, на её слова никак не отреагировала. Джинни из чувства солидарности решила не реагировать тоже. Но за слизеринским столом было полно людей. — О чём ты? — громкий шёпот Вильгельмины Гринграсс не услышал бы только глухой. А Гойл словно только того и ждала. Охотно повернувшись к пятикурснице, она с жаром выпалила: — Кристоф Розье, её жених, очень переживает за нашу милую Белинду, а она этого совсем не ценит! Джинни нахмурилась. А Белинда так сильно сжала ложку, что побелели костяшки пальцев. — Правда? — в разговор включилась и другая слизеринка-пятикурсница — Изабелла Кирни. — А что произошло? — Времена сейчас неспокойные, — с какой-то нелепой таинственностью сказала Гойл. — Мистер Розье выразил желание держать невесту подальше от… — Аретуса! — рявкнул Элиас Нотт, который подошёл к завтраку только сейчас. — …вещей, которые могут её напугать или расстроить, — быстро закончила Аретуса. — Которые всё равно не могут быть интересны благовоспитанным девицам. «Так вот оно что», — Джинни бросила на Белинду осторожный взгляд. — «Кристоф Розье». Он показался Бонэм в общем-то неплохим человеком – вежливый и весёлый молодой аристократ. Кристоф нравился ей гораздо больше многих собравшихся здесь. Впрочем, он ведь был слизеринцем. А с ними всегда что-то да не так. Белинда разжала пальцы, и ложка с чавканьем приземлилась в тарелку, выплёскивая овсянку на стол. Джинни почувствовала укол жалости. Бедная Белинда Нотт. «Да, бедная Белинда Нотт», — голос Огрызка, появившийся в голове, звучал неожиданно ехидно. — «Жених не разрешил посещать собрания, на которых от неё и так не было никакого толка. Какая трагедия!». Джинни поёжилась. Она категорически не была с ним согласна и ей, вообще-то было что сказать. Но Бонэм давно уже старалась не вступать в мысленные споры с самой собой. В этом не было ничего здорового, в конце концов. С появлением Элиаса Аретуса заткнулась. И остаток завтрака прошёл в поразительной тишине. Настолько нетипичной — особенно если учитывать соседние столы — что Джинни в какой-то момент стало совсем не по себе. Она то и дело украдкой бросала взгляды на студентов — своего и других факультетов. В основном все слизеринцы были хмурыми — но это не то чтобы им было нехарактерно. Но угрюмые выражения встречались и за столами Гриффиндора и Пуффендуя — реже, но всё же. В Большом зале витала какая-то странная атмосфера. И Джинни сделалось окончательно неуютно, когда она заметила некую закономерность в том, кто именно сидит со скорбными лицами. Чистокровные и, вероятно, полукровки — не то чтобы она озадачивалась статусом крови каждого присутствующего, но многих отпрысков древних родов приходилось запомнить из-за их родственников-слизеринцев. Полукровки вычислялись по остаточному принципу. Завтрак прошёл слишком тихо, но была и ещё одна странность. Никакой почты. Вообще. Ни единой совы. Джинни отодвинула от себя стакан, так и не притронувшись к тыквенному соку. Она посмотрела на преподавательский стол. Настроение там было похожее. Бонэм снова огляделась по сторонам. Чем больше времени она проводила в окружении подчёркнуто флегматичных студентов, тем неспокойнее ей становилось. Все они что-то знали, верно? Что-то, о чём им могли сообщить раньше. Может даже накануне — их родители, например. Гадать долго не пришлось. — Осторожно! — крикнула Мелифлуа. И если бы Белинда инстинктивно не подхватила со стола свою овсянку, свёрнутая трубкой газета шлёпнулась бы прямо в неё. — Немного поздновато для почты, — услышала Джинни бормотание Таисы Уркхарт. И соседка была права. Обычно письма доставлялись в начале завтрака, а никак не в конце. Возбуждение, нахлынувшее на всех собравшихся, выглядело ещё более неестественно, чем предшествующая ему апатия. Белинда развернула газету, и Джинни заглянула ей через плечо. «Вот же…» Она неверяще наклонилась ниже, едва не утыкаясь носом в заголовок. Ноздрей коснулся запах типографской краски и новой бумаги, пропитавшейся морозной свежестью улицы. Но едва ли всё это имело значение. «...дерьмо!» — Ну вот и всё, — траурный голос Блэка донёсся как через слой ваты. И Джинни судорожно выдохнула. «ГРИН-ДЕ-ВАЛЬД ПРИБЛИЖАЕТСЯ. БИТВА ЗА АНГЛИЙСКИЙ КАНАЛ». Он убил премьер-министра Франции. Он был совсем рядом. От участившегося сердцебиения у Джинни перед глазами пошли чёрные пятна. Она принялась смаргивать их, отстранённо замечая, как немеют руки. И скользила стекленеющим взглядом по лицам слизеринцев — таким же бледным, как и у неё самой, вероятно, — пока не наткнулась на своего старосту. На своего учителя. Том Реддл не смотрел в газету, хотя она лежала прямо перед ним на столе, и оба его соседа беззвучно шевелили губами, пялясь на первую полосу. Том Реддл смотрел не на статью. Он не сводил глаз с преподавательского стола. Между его покоящихся на столешнице ладоней — нетронутый брусничный пирог, который никогда ещё прежде не подавали на завтрак. Но сегодня был особенный день — и теперь-то Джинни поняла почему. Все они поняли. Она тоже посмотрела на преподавательский помост. Там всё ещё царило какое-то ненормальное спокойствие. Профессора ничего не обсуждали, только медленно поглощали овсянку и тосты с сыром, пялясь куда-то в пустоту перед собой. Бонэм с необъяснимой апатией скользила взглядом по их лицам. И думала только о том, что весь сегодняшний день кажется каким-то ненастоящим. Пока не наткнулась на очки-половинки, мягко бликующие на свету. И тупо моргнула, не сразу сообразив, что встречаться взглядом с Альбусом Дамблдором всё ещё не лучшая идея. Профессор Трансфигурации ободряюще ей подмигнул, хотя выражение его лица осталось абсолютно непроницаемым. Джинни отвернулась. Апатия схлынула под натиском тревоги. Том Реддл. Несмотря на нарастающий гул студентов и нервную суету, зарождающуюся вокруг, он сидел будто каменное изваяние. Совершенно бесстрастный, едва не скучающий, он не предпринимал ничего, чтобы успокоить развернувшиеся за столом жаркие обсуждения. В голосах некоторых слизеринцев была слышна настоящая паника — ещё бы: «...в том числе были убиты семьи первого заместителя министра — Андре Лелуша, и второго заместителя министра — Бертрана Рембо» — значилось под чёрно-белой колдографией разрушенного здания парижского минимстерства. Насколько Джинни было известно, все эти люди были чистокровными. И, вероятно, этот факт особенно поразил членов её факультета. Кажется была близка истерика. А Том Реддл, вопреки своему обыкновению и, вообще-то, занимаемой должности старосты, совершенно игнорировал происходящее. И от этого Джинни становилось только более неспокойно. Это было нетипично для него. И это нервировало. Пугало. А ещё губы у него были слишком бледными, они почти сливались с тоном лица. И глаза поблёскивали лихорадочно. Джинни старалась не пялиться на Тома слишком открыто — хотя, кажется, ей нечего было волноваться: Реддл словно пребывал в трансе. Но она всё равно была осторожной, делала перерывы, не смотрела всё время только на него. И всё равно сумела заметить, что до самого окончания завтрака Том Реддл на газету так ни разу и не взглянул. Она либо его совершенно не интересовала… Либо… либо причина была в чём-то ещё. «Ты боишься?» — неверяще подумала Бонэм, пялясь в его удаляющуюся спину, когда все они покинули слизеринский стол. «Джинкси…» Мерлин, как же её всё это пугало…                      — Я прошу тишины, — голос профессора Вилкост не был по-обыкновению строг. Женщина и звучала, и выглядела очень устало. Шестикурсники — а на Защиту от тёмных искусств ходил весь поток со всех четырёх факультетов — не создавали так уж много шума вообще-то. Так — монотонное встревоженное гудение, да и занятие ещё не началось. Но профессор всё равно велела им замолкнуть. И они подчинились — все до единого. — Объявление, — коротко каркнула Вилкост, располагаясь за кафедрой на помосте. — Все видели утренние газеты, — констатировала она, оглядывая класс цепким взглядом. Профессор всегда напоминала Джинни какую-то хищную мелкую птицу — вроде сорокопута или маленького сокола. А сегодня особенно: нахохлившаяся и ссутулившись, Вилкост смотрела на студентов с высоты лекторской стойки, словно на копошащихся в траве мышей. — По специальному распоряжению министерства и при очевидной поддержке попечительского совета и совета преподавателей, — сухо сказала она, — в Хогвартсе будут организованы обязательные дополнительные занятия по самообороне при участии инструкторов аврората. В кабинете зародился гул, на который Вилкост, впрочем, не обратила никакого внимания: — Шестой курс объединён с седьмым; занятия для вашей группы стартуют в эту субботу в два часа и будут проходить каждую субботу в это время. — Так это дуэльный клуб выходного дня? — раздался откуда-то с задних рядов не к месту развесёлый голос. — Класс! Джинни нахмурилась и резко обернулась — почти синхронно с Белиндой, с которой делила парту. «Гриффиндорцы, конечно», — прищурилась Бонэм. — Это не “клуб”, мистер МакКиннон, — стальные нотки в голосе профессора заставили Джинни повернуться обратно. — Это жизненная необходимость. И я хочу, чтобы вы отнеслись к этим занятиям со всей серьёзностью. Не прогуливали, не пытались отсидеться в стороне и не вели себя как пустоголовые обезьяны. Последние её слова сопровождались одобрительным гудением, потом — хихиканьем. — Навыки, которые вы там получите, спасут вам жизнь, — продолжала Вилкост. — Это не шутки, мистер МакКиннон! — она вдруг прикрикнула, чего раньше никогда не случалось. — Это война. Тишина… гробовая тишина стиснула кабинет так резко, что Джинни на миг показалось, будто кто-то послал в неё “Оглохни”. И то ли от этой внезапной смены атмосферы, то ли от того, что именно сказала Вилкост, у неё на шее выступил холодный пот. «Нет-нет…» — Грядёт война, — профессор скорбно поджала губы, прежде чем продолжить. — И если вы не будете готовы… Конец фразы потонул в звоне, зарождающемся у Джинни в ушах. «Война», — пульсировало в голове. — «Война-война-война». Всё это ведь уже было… У неё задрожали губы, затряслись руки. Бонэм зажмурилась, чувствуя, как слёзы жгут глаза. И пол, и стул под ней стали какими-то мягкими, вязкими. Пожалуйста, нет! «Грядёт война». Мерлин… «Только не снова», — мысль всё повторялась и повторялась, будто заевшая пластинка в граммофоне. — «Не снова! Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста, только не опять!» Джинни Бонэм даже не понимала, что именно значит это жуткое, неправильное «не опять». И от этого было только хуже. — Джинни… — она вздрогнула, когда ощутила горячее дыхание Нотт на щеке. — У тебя кровь из носа идёт.       

***

       «Меня беспокоят эти носовые кровотечения». Джинни сидела, задрав ноги на кровать — с задёрнутым пологом и сбитым в комок одеялом за спиной. Она сжимала пальцами виски, пялясь на острые голые коленки, торчащие из‑под ночной сорочки. «Меня беспокоят эти носовые кровотечения, девочка моя», — слова Дамблдора, сказанные нынче вечером ужасно участливым, обеспокоенным тоном, не выходили из мыслей. И отдавались тупой болью во лбу. Нос у неё снова кровил — на вечерних «занятиях окклюменцией» в кабинете профессора Трансфигурации. И прямо сейчас. Джинни склонила голову, позволяя тёплым каплям щекотать ноздри и затем срываться вниз, окропляя ноги. За последние дни и недели… она уже к этому привыкла. Но всё же сегодняшние «дополнительные уроки» с Дамблдором прошли особенно тяжело. Возможно, дело было в том, что он перестал с ней церемониться: лез легилименцией прямо туда — в пустоту, в пробелы в воспоминаниях — она почти физически чувствовала их, эти сквозные дырки в памяти и его присутствие в них. А может, всему виной была окклюменция — ведь Том Реддл тренировал её, ведь Джинни защищала свой разум всё лучше и лучше. А может… А может, всё вместе — и причина крылась в самом очевидном. В том, что голова Джиневры Бонэм‑Уизли превратилась в какой-то чёртов плацдарм. Поле битвы между Альбусом Дамблдором и Томом Реддлом. Ей было жарко и одновременно холодно. Джинни подтянула ноги к груди, обнимая колени. Кровь подсохла, и Бонэм чувствовала острые корки в носу. Голова болела, а по предплечьям бежали мурашки. «Меня беспокоят эти носовые кровотечения, девочка моя». Во рту сделалось горько, и хотелось сплюнуть. Их с профессором занятия не были бесполезны — Джинни вспоминала. Но так медленно… и урывками. Ей всё никак не удавалось сложить воедино кусочки собственного прошлого. Не получалось понять, кто этот черноволосый парнишка в очках, кто этот высокий рыжий юноша, что это за странный покосившийся домишко, вокруг которого она летала на метле… …и почему она видела, как он горел? Джинни заставила себя откинуться на подушку и уставилась в тёмную зелень балдахина. Сегодня она вспомнила кое‑что ещё. Прежде чем её едва не стошнило. Прежде чем она чуть не потеряла сознание. Так странно… «Джинкси…» Всего лишь мгновение, короткое и блёклое воспоминание, но оно… но оно заставило кровь стыть в жилах. Высокие своды пещеры… и вода на полу. Она закрыла лицо руками. Помост, выложенный серыми мраморными плитами… и огромные каменные головы змей с обеих сторон от неё. Кровь снова защекотала нос. И она идёт вперёд. И она наклоняет голову и видит своё… и видит своё отражение в разлитой под ногами воде. Маленькая, напуганная, рыжая девочка… Хватит. Джинни резко перевернулась на живот, достала из‑под подушки платок — весь в бурых, будто ржавых пятнах — и, скомкав, прижала его к носу. Что‑то будто сопротивлялось… что‑то будто сопротивлялось тому, чтобы она посмотрела дальше, глубже. Что‑то… что‑то странное у неё в голове. «Да», — подумала она. — «Хватит на сегодня». Это странное воспоминание едва не стоило ей ночи в Больничном крыле. Дамблдор настаивал… но она не менее настойчиво отказалась. И он ужасно обеспокоенно смотрел на неё, когда Джинни вежливо прощалась с ним, стоя в дверях. И было неясно почему — из‑за её состояния или того… что они оба обнаружили у неё в голове. Джинни Бонэм, сказать по‑правде, совершенно не хотелось делиться воспоминаниями с ним. И возможно… да-да, только возможно, прогресс был таким медленным именно поэтому. Она перевернула подушку и закрыла глаза, устраиваясь удобнее на холодной стороне. Усталость обручем стискивала голову. Нужно было поскорее уснуть, потому что сон — лекарство. И станет легче, точно станет. Джинни видела только черноту изнанки век и всё силилась превратить её в изображение… хоть чего-либо, в замок или лес, чтобы перенестись туда и… у неё не получалось. Она старалась снова и снова, пока перед глазами не проступили очертания Косого переулка. Или это Хогсмид? Они ходили туда на прошлой неделе. Да-да, точно он. С расписными магазинчиками – “Зонко”, “Сладкое королевство” и “Шапка-невидимка”. Вокруг сугробы, ярко отражающие солнечный свет. Всё блестело и переливалось, такое яркое, светлое до рези в глазах... …Её пробирает холод даже через согревающие чары, по шее и рукам ползут мурашки. «И всё же какое странное место», — думает она, но не двигается. Сидит на полу, на коленях — будто примёрзла к этим древним каменным плитам. Вокруг царит полумрак и запах плесени. Но её это совершенно не беспокоит. — Мне это не нравитс-с-ся, — слышит она голос над головой. — Что не нравитс-с-ся? — машинально спрашивает Джинни, устраивая голову удобнее у него на коленях. Она чувствует его пальцы в волосах. Он её словно не слышит. Продолжает говорить в этой своей странной, шипящей манере: — Это недораз-с-сумение. Недораз-с-сумение, помеха, оплошнос-с-сть. Джинни не может уследить за его мыслью и потому быстро оставляет все попытки. Она снова оглядывает помпезную залу из-под полуопущенных век. Они в подземельях, глубоко под замком. Здесь холодно и сыро. Позади — огромный барельеф, занимавший всю стену, от пола и до самых сводов. Это лицо, обрамлённое разметавшимися волосами, будто солнечными лучами. Оно кажется несколько жутким. А впереди — длинный помост, залитый водой. По обе его стороны — бассейны и ряды каменных змеиных голов. Они скалятся, застывшие друг напротив друга. Том Реддл сидит на кресле — оно смотрится здесь неуместно, слишком ярко и слишком современно. Он трансфигурировал его из камня. Джинни думает, Том Реддл — исключительный волшебник. Она сидит рядом с ним, положив голову ему на колени. И он рассеянно перебирает её волосы. Это приятно, а ещё будто совершенно невозможно. Но это действительно происходит. И Джинни разрывает от странной смеси из благоговения, гордости и стылого ужаса. И глаза щиплет от того, какими правильными и одновременно совершенно неправильными ощущаются его прикосновения. Ей хочется сбежать, ей хочется остаться. Ей хочется подняться с колен — она не должна-не-должна-не-должна сидеть у его ног! Ей хочется просидеть так до конца своих дней, чувствуя свою силу, его слабость. Упиваясь ими. — Как так вышло, что девчонка Уиз-с-сли владеет яз-с-сыком С-салазара С-с-слизерина? — снова вопрошает он. Но Джинни знает, чувствует — Том не ждёт от неё ответа. Он просто хочет ощущать её рядом, он просто рассуждает вслух, он погряз глубоко-глубоко в своих размышлениях. Расслабился. Рядом с ней — это приятно, да-да, такое доверие… Так уже было — не раз и не два. Она, правда, не припомнит когда и при каких обстоятельствах. Но уверена в этом. Так же абсолютно уверена, как и в том, что уже была здесь — в этих залах подземелья, в этой Комнате — Его Комнате. Не раз и не два. Как уверена и в том, что они всё чаще говорят на Парселтанге, когда остаются наедине. Только почему-то всё никак не получается вспомнить, когда это было последний раз… и где? Том вдруг повторяет вопрос, как если бы действительно хотел услышать ответ. И Джинни поднимает голову, заглядывает в его глаза. Смотрит снизу-вверх. Его тёмно-синие радужки почти целиком пожрал зрачки — неудивительно, вокруг ведь так темно. А может, дело было в чём-то другом. Джинни не знает. Как и не знает ответ на его вопрос. Она молчит, он задумчиво смотрит на неё. А потом поднимает руку и проводит пальцем по её лицу — от линии челюсти до середины лба. Так невесомо и приятно, что Джинни хочется прикрыть глаза. Но она не делает этого — и сама не знает почему, но внутри вдруг всё будто стягивается узлом. Что-то не так! Странное, жуткое, неприятное чувство растекается под рёбрами — тягучее и липкое, как смола. Джинни цепенеет, но всё ещё смотрит на Тома Реддла. И не видит в его глазах ничего, кроме пустоты. Его взгляд стеклянный, совершенно мёртвый. Ей стоит убраться отсюда – мысль об этом, внезапно появившаяся в голове тоже кажется совершенно невозможной. Но такой верной… Ресницы у Тома, удлинённые отбрасываемыми ими же тенями, похожи на лапки пауков. И Джинни становится трудно дышать. Ей хочется отпрянуть. Но Том Реддл предугадывает это лихорадочное движение , раньше, чем она успевает пошевелиться — как делает всегда. Его пальцы сжимаются на подбородке, и это больно, она чувствует, как его ногти входят в кожу. Его лицо меняется как-то резко. «БЕГИ!» — визжит чей-то голос в голове. И Джинни вздрагивает от того, как громко звучит этот вопль. Этот голос новый, он ей незнаком. Хотя нет, нет… Он такой высокий, но такой сильный. Да, конечно она знает его. Она даже может на миг увидеть перекошенное ужасом лицо маленькой рыжей девочки, которой он принадлежит. Джинни не успевает об этом толком подумать. Взгляд Тома Реддла тоже меняется. Он становится лихорадочным, она бы сказала — даже немного затравленным… сказала бы, если б не знала его. Она дёргается, пытаясь вырваться из его хватки. Но та становится только сильнее. — Ты — недораз-с-сумение, Джиневра Уиз-с-сли, — шипит он с такой ненавистью, что у неё кровь стынет в жилах. — Ош-ш-шибка. И я раз-с-сберусь, откуда ты вз-сялас-сь. Я всё ис-с-справлю. «О чём ты говоришь?!» — хотелось закричать ей. Но от страха язык словно примёрз к нёбу. Он был таким нормальным, таким… родным… ещё несколько секунд назад. — Ты отравляеш-ш-шь мою жиз-с-нь, — Том Реддл наклоняется так близко, что она ощущает тепло его дыхания на щеках. И от этого мурашки бегают по спине. Ей страшно. — Ты отравляешь-шь меня, — шепчет он прямо ей в лицо. И это выглядит почти интимно, но… всё портят глаза. В них ни толики обожания или нежности, только… Презрение. Джинни чувствует, как у неё задрожали губы. Слёзы — то ли ужаса, то ли обиды — обжигают глаза. И Том Реддл резко отстраняется. Его лицо на миг перекашивает какая-то странная, едва уловимая, болезненная эмоция. Джинни успевает подумать, что она похожа то ли на усталость, то ли на сожаление, прежде чем… — Обливиэйт! — выплёвывает он. Джинни распахнула глаза. Слёзы, скопившиеся под закрытыми веками, хлынули вниз по щекам. Её трясло. «Обливиэйт!» — низкий, бархатный голос школьного старосты всё ещё стучал в голове. Джинни резко села на кровати, и нос, казавшийся забитым, сразу разложило — губы и подбородок залило кровью. — Мордред! — прошипела она, утыкаясь лицом в сгиб локтя. Рукав сорочки тут же пропитался мокрым теплом и налип на руку. Она соскочила с кровати и, едва не запутавшись в пологе, когда его раздвигала, ринулась в ватерклозет. Стояла глубокая ночь — облачная ночь, сквозь толщу вод Тёмного озера в окна не проникало ни единого луча лунного света. Джинни шла на ощупь, вытянув вперёд одну руку, а вторую всё ещё прижимая к носу. «Мордред-Мордред-Мордред!» — ей хотелось кричать. Ей хотелось плакать. Свечи, вспыхнувшие в ватерклозете, больно ударили по глазам. Бонэм захлопнула дверь, не успев даже подумать о том, что все давно спят. Она открыла вентиль и сунула в раковину руку — вода, ударившая по ладони, была ледяной. Джинни бессильно заплакала. Она чувствовала себя такой слабой, такой потерянной. Она ничего не понимала. Она устала. И было так страшно... Она была здесь совсем одна. «Это просто плохой сон, Джинкси», — зашелестел голос Огрызка в голове. — «Незачем так убиваться, тише. Всего лишь кошмар». Она вцепилась обеими руками в края раковины, позволяя крови беспрепятственно капать на белый фаянс. Вода закручивала багряные кляксы в причудливые узоры, прежде чем унести их в сток. «Всё в порядке, Джинкси», — нашёптывал Огрызок. — «Всё хорошо, ты не одна. Я с тобой…» И его голос опять был так похож на голос Тома Реддла, что Джинни замутило. Она подняла глаза на зеркало, местами потемневшее от времени до тёмных пятен. И с отвращением отвернулась от своего заплаканного, бледного отражения. Слабая. Она сошла с ума — давно и бесповоротно. А потому не слишком долго раздумывала, прежде чем открыть рот и… попытаться сказать что-то на змеином языке. Зачем? О… — Я говорю на парселтанге, — но безмолвие холодного ватерклозета нарушили лишь обычные английские слова. «Какой идиотизм», — с раздражением подумала она. Но попробовала снова: — Я говорю на парселтанге. «Что ты делаешь?» — Огрызок звучал вроде участливо, а вроде снисходительно и… так по-редловски. — Пошёл к чёрту из моей головы! — рявкнула Джинни, снова уставившись в зеркало, будто могла увидеть там его, своего “соседа по разуму”. — Я говорю на парселтанге! Но она говорила на английском. Разумеется. Ведь это был всего лишь плохой сон. Джинни умылась — вода была такой ледяной, что обжигала щёки. Закрыв кран, Бонэм в последний раз взглянула на отражение. И, не увидев там ничего — и никого — нового, отправилась обратно в кровать. Она уснула на удивление быстро. И до самого утра не видела ничего страшного — только бесконечные коридоры Хогвартса, удивительный, зачарованный потолок Большого зала, табурет и старую шляпу, вопящую ей на ухо «Гриффиндор!», и лучезарно улыбающегося Тома Реддла, рассказывающего ей о Тайной комнате, спрятанной под раковинами туалета Плаксы Миртл. «Я покажу тебе, как открыть её, Джинни Уизли», — ласково говорил он голосом Огрызка. Том Реддла почему-то казался ей таким взрослым… — «Если пообещаешь кое-что для меня сделать, ладно?».