Лгунья

       — Ещё один раз, Джин, последний. Я вам обещаю. Она открыла глаза и окинула мутным взглядом пространство перед собой. Полки, забитые накладными роликами, утюгом, мясорубкой и прочей маггловской дребеденью, вызывали у Бонэм странное чувство, сродни ностальгии. Жёлтая пушистая пряжа — в жестяной банке из-под шортбреда. Стол на литых львиных лапах. И бордовый ковёр, в котором терялись, срываясь с подбородка, алые капли крови. — Джин, — Дамблдор подался вперёд и заглянул ей в лицо. — У нас наметился прогресс, и я уверен, вы сможете продвинуться дальше быстрее, если не будете останавливаться на достигнутом. Джин с мгновение тупо смотрела в его льдистые глаза, прежде чем повернуть голову к окну. За ним была темнота. С чего Дамблдор взял, что она хочет продвигаться быстрее? «Уж точно не в его присутствии». — Один раз, и вы не увидите меня до следующей недели, — его голос был всё ещё мягким. Но даже не глядя на профессора, Джинни понимала: это не предложение и не просьба — он ставил её перед фактом. Она вцепилась зубами в губу, чтобы резко возникшее желание послать его ко всем чертям не превратилось в слова. Хотелось кричать. Но Джинни лишь стиснула ручки стула, на котором сидела. Смысла сопротивляться не было. Он доведёт её до белого каления бесконечными ласковыми уговорами, пока голова от сдерживаемой ярости не разболится настолько, что придётся ночевать в Больничном крыле. Ей не выбраться отсюда так просто. Непроглядная ночь таращилась на Джинни сквозь стёкла окна. И Бонэм, отвернувшись от неё, молча встретила профессорский взгляд. И кивнула. — Легилименс! — надо отдать ему должное, медлить Дамблдор не стал. Его вторжение в разум ощущалось ударом толстой длинной спицы, одним движением загнанной между глаз. Джин едва успела оттолкнуть подальше недавние мысли и воспоминания минувшей недели, скрыть от профессора свои сны — хорошие и плохие, но все такие реальные, странные… Она услышала судорожный выдох. Свой выдох. А потом перестала различать очертания кабинета и самого Дамблдора. Жёлтые клубки пряжи в жестяной коробке и маггловская дребедень на полках потонули во мраке. «Спокойно, спокойно», — ласково уговаривал голос прямиком из её мыслей. Джинни не понимала, кому именно он принадлежал. Но послушно сделала вдох, а после заставила себя дышать медленно и глубоко. Яркие белые точки вспыхнули перед глазами. И Бонэм почувствовала слезу, медленно ползущую по щеке. Хотелось зажмуриться. Это всегда было так — каждый раз, с тех пор как стали появляться первые ошмётки утерянных воспоминаний. Джинни не было полноценно больно. И вместе с тем было — только будто не совсем по-настоящему. Мысли расползались, уступая место какому-то тёмному вакууму. И на несколько секунд Джинни даже поверила, что этот «последний раз» закончится совершенно ничем. А потом вдруг полетела вниз, словно сорвалась с края — хотя никакого края и нельзя было разглядеть в сплошной темноте. Она ничего не видела, но всё падала, и падала, и падала… — Смертельная скука — выслушивать глупенькие излияния одиннадцатилетней девчонки… …падала… — Ты патологическая лгунья, Джиневра… …падала… — Прости, что поступаю так с тобой. Но я… я правда так больше не могу. Я просто… просто не могу, ясно? Понимаешь? Ни черта она не понимает. Но кивает, чувствуя, как склизкий комок, образовавшийся в глотке, начинает душить её, перекрывает кислород. После всего, через что они прошли! …падала… Хрупкая белокурая девчушка в странных одеждах танцует неподалёку. Покачивается из стороны в сторону, глядя прямо на Джинни. Глаза у девчушки светлые, почти прозрачные, а в мочках ушей вместо серёжек вдеты канцелярские скрепки — это маггловское. Джинни отзеркаливает её странные движения. — Что ты задумала? — вдруг совершенно невпопад спрашивает девчушка, совершив какой-то до смешного нелепый пируэт. И Джинни вдруг становится не по себе… — О чём ты? — собственный голос хриплый и немного притушенный. — Лишь временной бывает безнаказанность. Джинни почувствовала стальной привкус на языке. Перед внутренним взором вдруг стало настолько темно, что Бонэм решила, будто ослепла. Но это ненадолго… …Стараясь ступать как можно тише, она быстро подходит к лежавшему на полу — тёмные волосы, съехавшие набок круглые очки, она знает его… Джинни направляет на него палочку: — Акцио, медальон. Но ничего не происходит. И тогда она задерживает дыхание и опускается на колени, избегая лужу рвоты, растёкшуюся рядом. Она переворачивает парня и шарит руками под его одеждой — странной, наверное, маггловской. Её движения нетерпеливые и какие-то хаотичные. Но она быстро находит то, что ей так нужно: под воротом рубашки — вот он, медальон — покоится между ключиц. Она уже видела его. Она знает, что это такое. Но откуда? Джинни почувствовала ворс ковра под пальцами и сперва испугалась, позабыв, где находится. Треск камина, собственное рваное дыхание, кожа стягивалась на подбородке. И Джинни запоздало сообразила, что происходит. Она стояла на коленях, кровь капала из носа, а где-то поблизости должен был быть профессор Трансфигурации. Но она его не видела. Она вообще ничего не видела. Снова. Кроме… Она проходит через узкую арку под переходом из паба «Белая виверна» в тату-салон «Маркуса Скаррса»… — Нет-нет, хватит! — слова, вырвавшиеся из груди, звучали совсем неразборчиво. А потом перед глазами снова вспыхнуло оно — очередное болезненное воспоминание. Будто сноп искр салюта. Она проходит через узкую арку под переходом из паба «Белая виверна» в тату-салон «Маркуса Скаррса» — так написано на табличках. И оказывается перед крыльцом с каменными ступенями, местами раскрошившимися от времени. Над чёрной дверью — железный козырёк с вензелями, над козырьком надпись — «Горбин и Бэркес». Она толкает дверь, и её встречает гулкий стук глиняных цилиндриков, подвешенных в проёме. Впереди — аскетичный прилавок. За ним — длинные ряды стеллажей, касающихся потолочных сводов, уходящих двумя рядами далеко в темноту. С пыльных полок взирает всякая тёмномагическая дрянь, вроде гоблинских голов и глаз в банке. Джинни ужасно неуютно. — Мисс? Чёрт возьми, лучше бы ей убраться отсюда! — Что привело юную мисс в мою скромную лавку? Да ещё и в час такой ранний… Джинни задирает подбородок и быстро обходит торговца, вышедшего из-за прилавка. — Мне бы хотелось продать кое-что, — говорит она тоном настолько деловитым, на какой только была способна. — Что-то интересное, мисс? — Думаю, вам понравится. Она запускает руку за ворот блузки и возится с цепочкой. Когда с ней покончено, Джинни, так и не выпуская её из кулака, кладёт медальон на прилавок. Тот самый медальон… Боль протаранила голову — казалось, будто толстый стержень вот-вот пробьёт мозги насквозь. В этот раз Бонэм обнаружила себя лежащей на полу. Её трясло, она чувствовала, как капли пота катятся за шиворот… И ничего не могла сделать. Ничего не могла остановить… — По… жа… по… жалуйста, — сорвалось с губ. Но Дамблдор, наверное, снова её не услышал. Надо попробовать громче… …Глиняные цилиндрики гулко брякают за спиной. Сквозняк трогает полы мантии Джинни. «Мерлин, только этого не хватало», — она собирается обернуться. Но не успевает. Торговец хватает с прилавка горсть галеонов и швыряет ей прямо в лицо. Джинни ничего не понимает — боль ослепляет. Она вспыхивает белыми искрами, снопом салюта. И Джинни сперва её видит — именно видит. И лишь потом чувствует: в переносице, в рассечённой губе, в брови. И в лопатках — она упала на спину. Палочка вылетает из пальцев. — Это и вправду она. Джинни резко поворачивает голову на новый голос. И видит большие руки, затянутые в чёрную кожу перчаток. Они дёргают её вверх за капюшон — шнурок мантии врезается в горло. С грохотом захлопываются створки витрины. Лавка тонет во мраке. И почти всё исчезает. Всё — кроме серебристых масок, сияющих в темноте. Нет. Нет-нет-нет-нет. «Змеиная ночь», — вспыхнуло в голове. Джинни свернулась на ковре, прижимая колени к груди. — По… по… пожалуйста… — снова прошептала она. — По… жа… И на этот раз профессор её, наконец, услышал. Однако… — Потерпи, Джин, ещё немного. И всё закончится, обещаю, — его голос донёсся будто сквозь толщу воды. «Нет-нет! Я не могу!» — …ещё совсем чуть-чуть. «Я не могу! Хватит! Хватит!» — Так нужно, прошу тебя. Надо потерпеть. Но она не могла. — Можете забирать её, — голос торговца звучит где-то из глубины мрака. — Но не раньше, чем я получу Печать Нивелира! «Печать Нивелира», — пульсирует в голове. — «Печать Нивелира… да. Я знаю. Откуда я это знаю?» — Где она? В следующий миг шнурок мантии перекрывает кислород. Джинни хрипит. И больше уже ничего не слышит. Только: «Что же ты наделала, Джинкси…» — Джин! Мисс Бонэм! Она пришла в себя на банкетке, которой — была готова поклясться — раньше в кабинете Дамблдора не было. — Вы меня слышите? О, она слышала. И даже видела. Он склонился над ней — на лице такая выверенная, почти показная обеспокоенность, что в голове против воли всплыл образ прилежного и сосредоточенного Тома Реддла. Тома Реддла-учителя, Тома-Реддла-старосты. Джинни вдруг охватила такая необъяснимая, но такая сильная ярость, что захотелось кричать. — Как вы себя чувствуете? — голос профессора звучал участливо. Она не закричала.Нет-нет. Не издала ни звука. Просто смотрела на Дамблдора, неподвижно лёжа на кушетке. И в эти бесконечно долгие и ужасно короткие секунды Бонэм думала лишь о том, что никакая легилименция не нужна, чтобы увидеть, как сильно она его презирает. Она просила его остановиться. Он не остановился. «Наши уроки окончены, профессор Дамблдор», — подумала она, глядя в его льдистые глаза. — «Спасибо за помощь. Дальше я справлюсь сама. Принцип предельно понятен». — Джин, — начал было профессор. Бонэм резко села, едва не врезаясь лбом в его подбородок. Дамблдор отпрянул; на лице промелькнуло замешательство, быстро сменившееся раздражающе выверенным, лёгким огорчением. — Джин, я вынужден настаивать… Джинни поднялась на ноги и быстрым шагом направилась к двери, не удостоив его даже взглядом. — Джин, — голос Дамблдора стал жёстче. — Я не вернусь, — бросила она через плечо, стараясь говорить как можно вежливее. — Извините, профессор. — Это часть вашего лечения, мисс Бонэм, — чопорно напомнил он. — Если вы отказываетесь, я вынужден буду направить вас в… Она остановилась у самой двери. И пробормотала: — «Направить меня» куда, профессор? Джинни остранённо уставилась на дверную ручку. Нет, она не будет поворачиваться к Дамблдору. Нет-нет. «Джинкси, не надо глупостей!» — Хотите отправить меня в Мунго? — спросила она громче, тем приторным тоном, каким никогда прежде не говорила. Он кажется совсем чужим. — Джин… — Хотите вернуть меня, как пару неподходящих башмаков? — весело перебила Бонэм. — О, профессор! Он помолчал с пару мгновений — возможно раздумывая о чём-то, а может просто приличия ради, прежде чем сказать: — Мне бы не хотелось этого делать, но придётся, если… Она фыркнула. — Ну так сделайте, — Джинни потянулась к ручке. — Сделайте, профессор. И широко улыбнулась, хоть и знала — Дамблдор её лица не видит. Но ей вдруг так захотелось улыбнуться, что она ничего не смогла поделать. Это была не весёлая улыбка, злая улыбка. — Я всё пойму, раз надо — так надо, — легкомысленно продолжила Бонэм. — Отправьте меня в Мунго, профессор. Пожалуйста. Это ведь ради моего блага. Профессор молчал. И Джинни не стала дожидаться, пока это измениться. Она покинула кабинет, не говоря больше ни слова. И дверь за её спиной закрылась практически бесшумно. Он не отправит её в Мунго. Не сделал этого раньше — не сделает и теперь. Джинни от злости трясло, но улыбка так и не сходила с лица. И она сама себе казалась чёкнутой, пока почти бежала по тёмным коридорам, слушая стук каблуков и собственное сиплое дыхание. Бежала и лыбилась. И хотелось одновременно и смеяться и плакать. Хогвартс погружался в сон. Был поздний вечер, но ещё не ночь. И Бонэм не хотелось наткнуться на старост, пусть в кармане и лежало разрешение быть за пределами гостевых залов в такой час. Пергамент, подписанный Дамблдором. Он не вернёт её в отделение для душевнобольных. О, нет-нет. «Он заинтересованное лицо!» — Джинни остановилась как вкопанная. — «Заинтересованное лицо!» И вдруг саданула кулаком об стену — резко и неожиданно для самой себя. Ударила с такой силой, что перед глазами вспыхнули белые пятна, будто звёзды. А через секунду руку прошила боль, и Бонэм вцепилась зубами в губу, чтобы не издать ни звука. Ни одного чёртового звука. Всё было не так. Всё было неправильно. В её памяти. В Дамблдоре. В Печати Нивелира. И как бы усердно профессор Трансфигурации ни изображал заботу, ввинчиваясь ей в голову легилименцией, она всё видела. Всегда. Видела, как сквозь маску участия прорывается что-то иное. Другое. Дамблдору тоже было сложно. Дамблдор тоже не всегда себя контролировал. И тогда — пусть на долю секунды — его лицо становилось алчным. Одержимым. Знающим. Честным. Она молила его остановиться. Он не остановился. — Ненавижу тебя, — прошипела Бонэм, прижимая руку к груди. — Ненавижу вас всех. Она уткнулась лбом в стену. И холодная каменная прохлада показалась спасением. — Почему вы не можете отвалить от меня? — пробормотала Джинни, закрывая глаза. — Просто оставить в покое? Бонэм простояла так несколько минут – в оглушающей тишине и полумраке коридора. А потом заставила себя идти дальше. Вернуться в гостевые залы Слизерина таким же твёрдым шагом, каким их и покидала. Ведь что ещё ей оставалось делать? Она шла в подземелья, из последних сил избегая любых мыслей о том, что видела в собственных воспоминаниях. «Меньше эмоций, больше дисциплины, Джиневра», — любил повторять Том в «Зазеркалье». — «Если не уверена, что контролируешь себя, не уверена, что будешь в состоянии скрыть то, что тебя сильно волнует, не думай об этом вовсе. Замечай это, переключайся, заставляй себя, внушай себе. Всегда». И Джинни позволяла себе думать лишь о том, как сильно у неё болит рука. Благо она и правда ныла почти нестерпимо. В гостевых залах было ещё довольно многолюдно. Второкурсники и третьекурсники сидели плотными группами в кулуарах и колдовали над йольскими украшениями. Пытались впечатлить Слизнорта, не иначе — хотели нагретое местечко в Клубе Слизней, когда чуть подрастут. Утром Диппет распорядился начинать украшать школу, а декан делегировал задачу своим подопечным. От них к коридорам спален тянулись следы из блёсток, пергамента, конфетти и еловых иголок. Из-за них всё вокруг пропахло хвоей, бадьяном и гвоздикой — смесь запахов такой силы, что Джинни вмиг пришла в чувства. И это было не то чтобы хорошо. Потому что она сразу же заметила его. Тома Реддла, мраморным изваянием застывшего в кресле у главного камина. В руках — книга, как и всегда. Но смотрел он вовсе не туда. Джинни коротко и вежливо улыбнулась и кивнула ему. А потом зашагала быстрее, не дожидаясь ответного приветствия. Внимание господина школьного старосты — вещь непостоянная. И вчера она многое бы отдала за него. Сейчас оно Джинни и даром не было нужно. Не после… «Не думай о нём», — она сжала пальцы в кулак. Боль… отвлекала. Рука заныла в стократ сильнее, на глаза навернулись слёзы, но в голове сразу стало так пусто, так безопасно… Боль опьяняла. — Джиневра, — голос, тихий, глубокий и спокойный, позвал её, когда Джинни почти поверила, что ей удастся сбежать. В этом был весь Том, да-да. Бонэм улыбнулась против воли. Он всегда делал это: позволял надеяться — до самого последнего мгновения. Потому что именно тогда удар от провала был наиболее ощутимым. Чёрт возьми, до аркбутана оставалась всего пара шагов. «Грёбаный садист», — она медленно обернулась. Он был в той же позе, что и две минуты назад. Выглядел невозмутимым и каким-то замёрзшим — с этой синеватой белизной кожи. Он сидел так близко к камину, что колени касались решётки. И медовые отсветы пламени играли у него на лице, но не дарили естественного румянца щекам. Он был будто фарфоровая кукла — белый и бескровный. Джинни застыла шагах в семи от него. Ей не хотелось подходить ближе. А он ждал, когда она это сделает. И хотя Том так больше ничего и не сказал, не повёл даже бровью, веля ей приблизиться, Бонэм ощущала его нетерпение острее с каждой секундой. Что-то такое колючее в его взгляде, что-то неправильное в каменном выражении лица. Его палец дёрнулся — едва заметно; это можно было списать и на игру света, заливающего подлокотник, но Джинни уже слишком хорошо знала своего старосту. Её взгляд метнулся от его руки к лицу. Кажется, он не был в игривом настроении сегодня. Впрочем, он вообще не был в настроении с самого вчерашнего утра. «Ты боишься?» Она послушно двинулась к нему. — Как прошли твои занятия, Джиневра? — соизволил он вновь подать голос, когда она оказалась достаточно близко. Джинни улыбнулась с наигранной признательностью, моля Мерлина, чтобы это не выглядело слишком натужно. И пробормотала: — Отвратительно, как и всегда, конечно. Едва ли этого было достаточно. Взгляд, которым он окинул её прижатую к груди руку, был вполне красноречивым. И всё же Джинни его проигнорировала. — Я устала, — честно сказала она и вздохнула. — Голова болит, правда. Можно я пойду? — Что с твоей рукой? Очевидно, уйти ей было нельзя. И это вдруг так сильно её взбесило, что с губ едва не сорвалось: «Да какое твоё грёбаное дело?!» Она еле успела себя остановить. А потом по спине пробежали мурашки — что она только что чуть не натворила? Она в своём уме? Бонэм обвела быстрым взглядом гостиную. Здесь было человек пятнадцать. Нет-нет, так нельзя. Что это с ней такое? Такого неприкрытого неуважения ей с рук не сойдёт. — Джиневра, — а он всё ждал ответ. Конечно. — Упала, — она посмотрела куда-то поверх его головы. — Упала, — медленно повторил Том. — Да. Взгляд школьного старосты стал снисходительным. И Джинни остро ощутила новый прилив злости, настоящей агрессии, из последних сил пытаясь удерживать дурацкое усталое выражение на лице. У неё действительно болела голова. Она ожидала, конечно, что Реддл может начать спрашивать, если ей не повезёт наткнуться на него этим вечером, и всё же… и всё же не была готова. Его внимание сейчас раздражало, оно было ненужно. Ей не хотелось провоцировать его, нет-нет, это не всегда заканчивалось хорошо. Играть сил не было. А чего ещё не было, так это идей, как заставить его отвязаться. Всё, что ей сейчас было необходимо, — отдохнуть в тишине. Но если он сейчас вцепится… — Джиневра, — тон Реддла оставался вроде бы безразличным, но у Бонэм от него волоски поднялись на руках. И она в отчаянии затараторила: — Упала, правда! У меня опять шла кровь из носа, я думала, мозги взорвутся,, голова просто ужасно болит! Я плохо соображаю, оступилась на лестнице, упала на перила, Мерлин, Том, пожалуйста, я просто… Выражение его лица на миг сделалось брезгливым — как каждый раз происходило, стоило кому-то рядом заговорить подобным тоном. Ничто так не выводило из себя Тома Реддла, как нытьё. — …просто так хочу спать, пожа… — Хватит. Джин вздрогнула. Интонации в его голосе были такими же жуткими, как и взгляд. Они пробирали до костей. И прежде чем Том успел сказать что-то ещё, Бонэм поняла, что произойдёт дальше. Она инстинктивно зажмурилась, потому что на другое сил давно не осталось. И попятилась. «Тебе придётся использовать палочку!» — с затравленной злобой подумала она. — «Я не сдамся так просто». Она не станет смотреть ему в глаза. Если господину школьному старосте так жизненно необходимо проникнуть в её голову, пусть делает это при всей гостиной. Пусть использует заклинание. И если всё, что ей останется, — привлечь как можно больше внимания к этой наверняка любопытной сцене, то она так и поступит. Бонэм со всего маха налетела спиной на кого-то. — О, Джинни! Она распахнула глаза, обернувшись. Рядом оказалась Белинда Нотт; она потирала плечо, переводя заинтересованный взгляд с Джинни Бонэм на… Джин тоже посмотрела на него — по-прежнему не двинувшегося с места, только его указательный палец едва заметно выстукивал беззвучный ритм на подлокотнике. — Слава Моргане, я нашла тебя, — Белинда вдруг схватила её за предплечье. — Ты не представляешь, что там творится. Бонэм заторможенно посмотрела сперва на её пальцы на собственной руке, а потом и на саму Нотт. — Что? — В комнате! — охотно пояснила Белинда. — Идём, давай! Быстрее. Она потянула её к аркбутану, и Джинни бросила настороженный взгляд на Реддла. У того на лице не отразилось ни единой эмоции. Однако смотрел он теперь не на Бонэм. Тёмные и бесконечные, как сама бездна, глаза таращились на Белинду. Джинни передёрнуло. Но Белинда, казалось, ничего не замечала. Будто господина школьного старосты и вовсе не было в гостевых залах. Нотт тащила к девичьим спальням, громко повторяя: «Давай-давай-давай». Но стоило им оказаться в глубине коридора, как Белинда замолчала. Хватка пропала с предплечья Джинни. — Так… — Бонэм всё ещё нервно озиралась, а потому не сразу заметила перемену. — Так… что там?.. Нотт не ответила. И лишь тогда Джин, наконец, повернулась к приятельнице. — Что случилось? — Ты мне скажи, — она скрестила на груди руки и остановилась. Бонэм остановилась тоже: — В смысле? — она нахмурилась, с трудом соображая. — Ты сказала, что… в комнате там… у вас что-то… — Ничего там не случилось, Джинни, — Белинда закатила глаза, прислонившись к стене спиной. — Ты выглядела так, будто сейчас свалишься в обморок. Прямо Реддлу под ноги. Что он хотел? Ты что-то натворила? Бонэм вздохнула и, зажмурившись, надавила на глаза основаниями ладоней. — Мерлин, — сорвалось с губ. — Будет славно, если поблагодаришь меня, а не Мерлина, Бонэм, — голос Белинды звучал едко. — Спасибо, — откликнулась Джинни почти машинально. — Пожалуйста! Так в чём… — Слушай, не подставляйся лишний раз, ладно? — Бонэм в упор посмотрела на Белинду. — Я ничего не сделала, Том просто хотел поговорить, но у меня сейчас совсем нет сил для его… м-м… — Допросов, — подсказала Нотт. — …внимания, — Бонэм заправила за ухо выбившуюся из косы прядь. — И ты меня очень выручила, спасибо, правда. Но если… если честно… — Это не моё дело, — Белинда отвесила насмешливый кивок. — …я не хочу, чтобы он рассердился на тебя из-за меня, — закончила Джинни. — И… — Как жаль, ну а я хочу! — Нотт снова её перебила. — Пусть злится сколько влезет, Бонэм, мне плевать, ясно?! Это мой выбор! Что хочу, то и делаю, ясно тебе?! Разгон Белинды от игривого веселья до сырой злости был таким стремительным, что Джинни опешила. Нотт оттолкнулась от стены и бросилась к спальне. А Джинни так и осталась стоять на месте, отстранённо пялясь на каменную кладку, где ещё несколько секунд назад было подружкино лицо. «Что, чёрт возьми?..» А впрочем, у неё совсем не было сил думать ещё и об этом. Бонэм снова надавила на глаза основаниями ладоней. И отправилась следом за Нотт. Голова болела просто невыносимо. Джинни надеялась, у неё получится заснуть.

***

       Ночью Большой зал украсили. Зачарованный потолок затянулся пушистыми тучами, из них валил крупный снег — кружился и исчезал, не долетая до столов всего пару десятков сантиметров. Стрельчатые окна обрамляли хвойные лапники, блестящие шары и атласные ленты. Преподавательский стол на помосте разделился надвое, и между его половин стояла огромная — десятиметровая, наверное — пышная ель или пихта, увешанная бусами, оживающими фарфоровыми игрушками, сладостями в пёстрых обёртках и бантами. К сожалению, Джинни не могла в полной мере наслаждаться новым убранством. Головная боль, терзающая с прошлого вечера, наутро только усилилась. Ничего не могло быть хуже, чем уснуть с мигренью и с нею же проснуться. За завтраком её куда больше заботил кислый привкус желчи во рту, чем еловые композиции на столе. А уж после… В железные вензели массивных люстр, подвешенных к потолку, вплелась омела. Пол переливался от фольги, конфетти и пайеток. И авроры в полном обмундировании смотрелись в окружении всего этого ужасно нелепо. Но для занятий «дуэльного клуба» — как упорно Орион продолжал называть вынужденный факультатив — был отведён именно Большой зал. Бонэм потерянно озиралась, стоя у одного из четырёх длинных помостов, бывших теперь тут вместо факультетских столов. Она искала Белинду или Таису, или кого угодно — в крайнем случае сгодилась бы и Араминта — но вокруг были одни пуффендуйцы и гриффиндорцы. Они тихо переговаривались, и зал полнился приглушённым гудением голосов вперемешку с отрывистым стуком каблучных набоек инспекторов из Аврората. Те ходили взад-вперёд по помостам, не спеша начинать. И длинные щупы омелы, свисая с люстр, увязали у них в волосах, роняя лепестки на аксельбанты и эполеты. Джинни опоздала. После завтрака мадам Боунс любезно поделилась с ней зельем, которое должно было снять спазмы и унять головную боль. Крошечный пузырёк срубил Джин на несколько часов. Она очнулась каким-то чудом, совершенно не понимая, где находится и кем вообще является. И если бы не Огрызок, вероятно, осталась бы в спальне — заторможенная, практически невменяемая. Но он погнал её в Большой зал, нудя среди мыслей голосом школьного старосты. Теперь Джинни стояла посреди Большого зала, зажатая со всех сторон студентами других факультетов. Голова совершенно не соображала: там было пусто и легко, словно мозги у Джин сваляны из шерсти, как танцующие игрушки на ёлке. Зато ничего не болело. Всё вокруг казалось ненастоящим и далёким — и авроры, и студенты, и звуки. Джинни Бонэм-Уизли была не здесь, не целиком. Какая-то её часть — весомая по ощущениям — явно осталась в постели. Но зато больше никакой мигрени. — Приступим. Всего одна тихая фраза, смысл которой Джин и осознала-то не сразу, погрузила Большой зал в абсолютную тишину. В мгновение ока. — Аврорат рассчитывает, что с техникой безопасности вы ознакомились на уроках Защиты от Тёмных Искусств… Бонэм нашла говорившего и оглядела с ног до головы. Инструктор был невысоким жилистым и длинноволосым. А ещё довольно молодым — лицом, но не глазами. У него был такой странный, уставший взгляд… — …на теорию времени у нас тоже нет, — продолжал он. — Можете штудировать учебники и изучать какие угодно заклинания в свободные часы. А здесь мы сосредоточимся на практических навыках. Потому что практические навыки будут тем, что спасёт вам жизнь. Студенты ловили каждое его слово. Инструктор остановился посреди помоста, сложив за спиной руки. Джинни отвела от него взгляд и вытянула шею. Принялась опять отстранённо осматривать зал. Ни одного зелёного лацкана в радиусе двадцати метров. — …так что если ваши знания сводятся к простейшим заклинаниям защиты и нападения, значит, будете оттачивать их. Их и реакцию до тех пор, пока это не превратится в условный рефлекс — я понятно объясняю? Джин пришлось встать на цыпочки, чтобы наконец обнаружить собственный факультет. Они скучковались вокруг Тома Реддла — у самого крайнего помоста, где обыкновенно стоял стол Пуффендуя. Неудивительно, что ей потребовалось столько времени, чтобы их отыскать. Ни на одном из них не было школьной мантии. Только непривычно, даже как-то неприлично облегающие тёмные костюмы, напоминающие квиддичную форму: тренировочные штаны и трикотажные спортивные фраки, наглухо застёгнутые под самыми подбородками. Джинни вскинула брови — это был первый раз, когда она увидела стольких девушек в брюках. «Борджин хватил бы удар…» Джинни вдруг оглядела собственную плиссированную юбку и острые коленки над серыми гольфами. И школьные туфли с ремешком на подъёме. «Прекрасно…» — …выберите одно заклинание, которое у вас получается лучше всего. Разбейтесь на пары или тройки, обязательно должен быть нападающий и защищающийся. Ближе к концу проведём пару показательных дуэлей, участников выберем случайным образом. Слушайте инструктора, закреплённого за вашей группой. Как встали, так и занимайтесь, не надо устраивать здесь беготню! Ты, да ты, приятель, вернись туда, где стоял... Джинни, дёрнувшаяся было в сторону, замерла. Гриффиндорцы и пуффендуйцы, суетясь, начали подталкивать её и друг друга к грузному аврору, возвышающемуся над ними на ближайшем помосте. Ей что, придётся остаться с ними? Она предприняла аккуратную попытку сопротивления, но толпа отреагировала ответным давлением. И чем больше Бонэм пыталась двигаться против их движения, тем сильнее её несло назад. Пока не впечатало в край платформы так сильно, что зубы клацнули. — Ты и ты! Джинни резко обернулась — их огромный инструктор наклонялся и выхватывал студентов из толпы, словно кот — рыбёшку из воды: — Ты, ты и ты. Ты тоже сюда, ты. Меня зовут Бэзил Сэллоу. И давай ты и ты. У меня не самая лучшая память на имена, зато на лица — просто отличная. Его тяжёлая рука опустилась на плечо Джинни прежде, чем она успела увернуться. — Межфакультетское сотрудничество? — усмехнулся аврор, и шрамы на его подбородке, натянувшись, побелели. — Как необычно для Слизерина. Практика перед дип-отделом? Бонэм позволила затащить себя на помост, заторможенно пытаясь сообразить, что он, чёрт возьми, несёт. А потом обнаружила, что окружена синими, красными и жёлтыми нашивками. Единственная слизеринка на три тренировочные платформы из четырёх. Четвёртая же заполнялась студентами в чёрных одеждах без каких-либо отличительных знаков. «Что за подстава?» — недовольно подумала она. — Привет! — гаркнул кто-то ей в самое ухо. — Мой спарринг-партнёр! И Джинни, запоздало дёрнувшись, медленно обернулась. Перед ней стоял высокий и щуплый паренёк. Он широко и как-то по-мальчишески открыто улыбался и протягивал ей руку: — Антонин Долохов, седьмой курс, — его резковатый акцент показался почему-то отдалённо знакомым. — Гриффиндор. У Джинни дёрнулась правая бровь. — Да, — она окинула рассеянным взглядом красную манжету его рукава. — Я вижу. Джинев… Джин Бонэм. И осталась неподвижна.