Что тебе снилось?

— Историю, как я из универа свалил, ты уже знаешь. Да я туда и попал только благодаря квоте, с моими то тройками-четверками на бюджетное обучение меня никто бы не взял, а платка даже не рассматривалась. К концу первого семестра я понял, что нахожусь не на своем месте. Разумовский цвёл и пах, он нашёл возможности для развития своей мечты, нашёл людей, которым интересно то же, что и ему. А я теперь был как дополнение. Разумовский +1. В общем, я тогда всё бросил. Не стал держаться за место и в весенний призыв меня с категорией А1 отправили в какую-то глухомань, под военный городок. Вот там я понял, что должен делать. Точнее, мне там даже нравилось. Всё четко, по уставу, определенный распорядок дня, всегда знаешь, что будешь делать. У меня даже тогда прозвище появилось, Поварёшкин. — с кровати донёсся неопределенного значения звук, возможно, смешок. — Наряды на кухню давали, так там и нахватался всяких кулинарных мудростей. Олег на пару минут прервался, вспоминая огромные кастрюли картошки, которую однажды чистили чуть ли не всей ротой. — Вскоре мне дали ефрейтора, там и до сержанта было недалеко. Я получил увольнительную на пару дней, приехал к Разумовскому и попращался с ним навсегда, потому что подписал контракт в горячую точку. Так было легче, чем он бы надеялся, что я вернусь из пекла, а тогда это казалось мне не совсем реальным. Первое время было, — Олег завис, подбирая нужные слова. — Странно. На серьёзные операции меня не отправляли, так, патрулирование около базы и всё. Но даже так привыкнуть к той погоде было сложно. Днём пекло, будто тебя хотят живьём зажарить, а плотный шарф, закрывающий почти всё лицо, снимать нельзя. Будет ещё хуже. Надышишься вездесущего песка и пыли, а потом их же смыть невозможно. Раз, другой, и хочется себе буквально горло разодрать, чтобы только избавиться от песчинок, которыми воздух там буквально полон. Ночью же холодно, особенно в открытой пустыне, что даже специальные спальники не помогали. На контрасте от +38 до —4 промерзаешь до самых костей. Я не буду рассказывать сказки, что всё время просидел в штабе, переписывая бумажки. Нет. Меня начали отправлять на операции, я убивал людей, я делал другим больно. Я сделал много плохого, и мне в жизни теперь от этого не отмыться. — он отвлёкся, будто по-новому взглянув на свои руки. Сейчас ему казалось, что кожа покрыта коркой чужой засохшей крови, к которой прилип песок, а вот тут костяшки кулаков разбиты, и это его собственная кровь смешивается с чужой, налипая на рецепторы сладковатым металлическим привкусом, что потом преследовал мужчину месяцами. —  Обычным контрактником я был где-то года полтора, может больше. Потом судьба меня свела с Драконом. Помнишь знакомого моего с огромной татухой на всё горло, Вадима? Вот я про него говорю. Он на пару лет меня старше, тогда уже почти ушёл в солдаты удачи, всё больше выполняя заказы на стороне. В итоге, и я вроде бы оставался на официальной службе, но уже выполнял заказы в темную. Вот тогда и началась настоящая мясорубка. Отряд был из шести человек, и чем мы только не занимались. И прямой ликвидацией объектов, и людей вытаскивали, и подрывы устраивали. А за каждым объектом стоял человек, чью жизнь забрали. Теперь она понимала, почему именно охранный бизнес Волков выбрал своей стезей, когда вернулся. Раньше он людям причинял страдания, теперь их защищал. Пытался подчистить карму, что запятнана чужой кровью. — В какой-то момент меня отправили в другой отряд, показывать только прибывшим что и как. Худшее решение командования, хотя, приказы не обсуждаются. Вырвали меня из привычной команды, сработанной и отлаженной, сука, как швейцарские часы. — он тяжело вздохнул, на груди качнулся тяжёлый клык, блеснув в свете, просачивающемся из коридора. — Мы с Вадом и Мальвиной буквально чувствовали друг друга, конечно, Вадим не был бы собой без своих придурковатых приколов даже в разгар операции, но всё было нормально. А теперь меня и ещё одного моего знакомого закинули к пацанам, что недавно прибыли. Раньше я не ставил под сомнение приказы, теперь они подчинялись моим. Нас отправили тогда на патрулирование, ничего сверхъестественного и нового. Но нам не повезло, мы попали в засаду. Волков вдруг замер. Конечно, в эти ужасные мгновения он возвращался часто, да почти каждую ночь, но просто прогонять это в голове, рассказывать профессиональному психологу или просто совершенно неподготовленному к этому человеку — вещи кардинально разные. Диаметрально. Первые два варианта были намного легче. Теперь же приходилось облекать события давно ушедших, но не отпускающих его дней в словесную, понятную для девушки форму. Она почти не переменила позы, но редкие всхлипы и утирание слёз прекратилось. Мужчина чуть сменил положение, потому что ноги стали сильно затекать, промочил горло и продолжил. — Нашу машину расстреляли насквозь, несколько пацанов так там и остались. Остальных вытащили. Конечно, мы отстреливались. Конечно. И сигналы о нападении передавали. Но никто не успел. — он с силой провел руками сверху вниз по лицу, пытаясь будто стереть те моменты. — Важных документов при нас никаких не было, никого из страшего офицерского состава. Нас всех выставили прям около машин. Тех, кто был уже ранен, застрелили. Других забрали. Никогда не видел, чтобы земля и песок так быстро впитывали кровь. Вспомни, как сухая земля всасывает воду, когда цветы поливаешь. Вот там было не так. Мгновенно. Пустыня буквально забирает человека, кровь будто сразу уходит куда-то в глубины, остаются лишь бурые пятна, которые через пару минут занесёт. Вот тогда мне первый раз стало по-настоящему страшно. Моя жизнь, жизнь Разумовских, оставшихся где-то там далеко, зависела от прихоти боевика. Пара секунд и дуло у виска разделяли меня и забытье, а Разумовских с возможной похоронкой на моё имя. Каждая секунда тянулась вечностью, когда рядом со мной застрелили Макса. Хороший был парень, хотя, хорошие на войну не приезжают. У него жена осталась и пацанёнок, ему тогда года четыре было. Макс всегда их фотку во внутреннем кармане носил, а теперь его хоронить будут в закрытом гробу. А перед глазами стояло дуло пистолета, направленного в лоб. Нагретый металл жёг кожу, рядом слышалась незнакомая ломанная речь, которую даже Волков понять был не в силах, странный диалект. А с разницей в несколько секунд звучал выстрел и звук падающего в пыль тела. Было страшно. Животный ужас обнял его, залез под форму и вцепился в Цербером в сердце. Если бы подняли с колен - не сделал ни шагу, так тряслись бы ноги. В страхе нет ничего постыдного, это главное чувство, что позволило многовековой эволюции сделать нас такими, какие мы есть. Хуже, когда инстинкт самосохранения отсутствует полностью. Тогда и под пули, да хоть под артобстрел. Но надолго везения не хватит. — Нас запаковали, и очнулись мы уже в каком-то сарае, скрученные по рукам и ногам. Пять взрослых мужиков жили три дня на нескольких стаканах воды и паре лепешек, которые нам давали, чтобы с голоду раньше времени не подохли. Как только они поняли, что какой-либо пользы или информации от нас не добиться, да и не знаем мы толком ничего, нас пустили в расход. Благо, я тогда на командующих позициях еще не примелькался, так легко не отделался бы. Нас вывели на задний двор. — его речь, в которой раньше мелькало хоть что-то кроме сухой информации, переменилась. — Поставили на колени около какой-то ямы и пустили очередь. Мужчина снял футболку и встал так, чтобы были видны все пять шрамов. Его пальцы медленно переходили от одного к другому. 1. Это первая пуля. Пробита ключица и верхушка лёгкого. Артерии не задеты, но крови было все равно много. Я начал задыхаться. 2. Это вторая. Пробито лёгкое, хотя, попади они чуть ниже, было бы сердце, и всё произошло бы в один миг. 3. Это третья. Трехглавая мышца, а могла бы быть плечевая артерия, и я бы истек кровью через пару минут 4. Это четвертая. Не задеты жизненно важные органы, хотя, могли бы быть перебиты печень, желудок и несколько важных артерий, которые их питают. 5. Это пятая. Остался бы без почки, но не попали. Шестой я бы не пережил. Потом стали судачить, что я заговоренный, потому что каждая из пуль могла бы смертельной, но не стала. Отвело. Девушка внимательно следила за экскурсией, на которую никогда не хотела бы попасть. Она видела, как неприятно Олегу прикасаться к ним, теперь она понимала, почему мужчина иногда начинал хрипеть после тренировок. Девушка будто застыла, а в голове слышалось одинокая песнь сухого ветра вместе с оглушающей очередью выстрелов. Но было видно невооружённым глазом, как с каждой мыслью, с каждым словом к Волкову возвращается голос, уверенность, а говорить становится легче. — Нас скинули в яму. Меня одним из первых, поэтому падать мне было больше всего. И упал я неудачно и удачно одновременно: на ногу, да так, что перелом со смещением, благо, закрытый, и приземлился на спину, а сквозное было только одно, поэтому, спасибо дорогая гравитация, вся кровь оставалась как бы во мне. Тогда ничего не почувствовал, совершенно. Меня уже накрыло болевым шоком, а в голове стучала лишь одна мысль. Поскорее бы всё закончилось. Рядом упал Костя, пацан совсем, я даже не уверен, что ему 20 было. Какое-то время он ещё дышал, потом остались лишь мои хрипы. Яма, Солнце нещадно слепит, грудь разрывает на части от боли, нога опухла так, что туго зашнурованные берцы впиваются, делая ещё хуже. В горле клокочет. Кровь. И сколько я выдержу? Сколько ещё крови надо потерять организму, чтобы окончательно отключиться. Рядом ещё хрипит Костя, это не на долго. Вопрос лишь в том, кто из нас первый. В нос забилась вездесущая пыль, дышать стало невозможно. А в голове нарастает рокот, уши закладывает, ни пальцем не пошевелить.  — Как сказали потом в госпитале, я пролежал так где-то часа полтора. Тот рокот, что я слышал, оказался шумом машин. Все, что я буду рассказывать дальше, знаю со слов тех, кто меня вытаскивал. Парни получили наши сигналы, но не успели. В итоге, потеряли много времени, а когда явились, никого не было и в помине. Осознав, что всех нас уже и в живых нет, они решили хотя бы забрать жетоны, а позже вернуться за телами. В общем, когда один из них спустился к нам, оказалось, что я ещё пытался дышать. Меня сразу в госпиталь. В командном пункте уже начинали на всех извещения родственникам готовить, так что, считай, перехватил. Оперировали часов десять, влили в меня около трех или даже четырех пакетов донорской крови, и в ноге теперь железный штифт. Пару дней провалялся в почти бессознательном состоянии. Мальвина навестил даже пару раз, а Вадима не было. Потом только я узнал, что ему шею разворотило осколком, и он в соседней палате лежал. А дальше и рассказывать нечего: списали за негодность, отправили на гражданку, а как жить дальше с таким багажом никто не рассказал. На часах было 05:20 утра. Где-то за окном начинало светать. Там вдалеке брезжил новый день, рассеивая тьму ночных откровений и принося надежду на лучшее. Тишина. Лишь два сердца теперь бьются в унисон, скрепленные страшными воспоминаниями. — Кать, тебе надо домой. — голос Волкова смягчился, будто подсказывая правильные действия. — Не надо. — вдруг твёрдо заявила она. — Нам просто нужно отдохнуть, и мне подумать. Ночь была тяжёлая Девушка встала с кровати, замоталась в покрывало как в кокон и ушла в другую комнату. Насквозь мокрый свёрток она оставила на кухонном столе и села у окна. Мужчина не стал ничего говорить, он и без этого достаточно сказал и сделал за последние несколько часов. Таблетки, действие которых до этого ощущалось лишь где-то на переферии из-за сильнейшего выброса адреналина, сейчас все-таки брали верх. И Волкова как никогда клонило в сон. С горем пополам перебравшись в гостинную, он рухнул на диван и мгновенно отключился. Катя сидела на кухне, раз за разом прогоняя всё, что ей рассказали. И единственный вывод, к которому она пришла, никак не укладывался в голове. Как после такого он смог вернуться к обычной размеренной жизни? И что теперь делать ей, после того, как все-таки узнала о его прошлом?