Безусловная связь

                    В комнате было темно и жарко. Одеяло комком валялось на полу, нога Леви лежала между ног Микасы, одной рукой он притягивал её к себе, другую положил под подушку. Сон был глубоким, крепким, но стоило Микасе пошевелиться, и он тут же развеялся. Не открывая глаз, Леви прижал её сильнее, утыкаясь носом между лопаток. Микаса тихо охнула, потёрлась о него и снова попыталась выбраться.       — Лежи, ещё рано, — пробормотал Леви сонно.       — Ты же знаешь, что мне надо встать, — вздохнула Микаса.       — Напомни, какой идиот придумал завести корову?       Микаса хихикнула, поднесла его ладонь к губам, коротко поцеловала и осторожно выбралась из кровати. Последнюю неделю, что они с Леви спали в одной постели, Корова действительно показала себя с самой неприглядной стороны. Точнее, об этом ни один из них прежде не задумывался: доить её надо при любых обстоятельствах, даже если не спал всю ночь или уснул за час до рассвета. А потом, если встал, лечь уже не получится: дел всегда было достаточно. Микаса позволяла Леви этот лишний час или два, порой заглядывала в комнату, просто чтобы убедиться, что он здесь и никуда не делся. Этот страх появился в ней, новый. Благо, что развеивался он быстро.       К новому году они ждали Жана, Армина и Энни — письма наконец пришли. Оказалось, что друзья писали всё это время, но из-за плохой работы почты письма доходили с трудом. Микасу охватило волнение: она ждала их приезда, замирая от волнения, которое прежде не было знакомо. Когда кто-то бесконечно дорогой вновь возвращается в твою жизнь и хочется узнать обо всём, что произошло, поделиться собственными достижениями. С гордостью показать, что она справилась. Они справились.       — Блядь! Где эта скотина?! — донёсся крик Леви, только что вышедшего из спальни. Мимо пролетел серый комок, заложил вираж на повороте и юркнул под диван.       — Я убью эту тварь, — пообещал он, когда Микаса выглянула из кухни. В одних трусах, с полотенцем на плече, он тряс в воздухе босой ногой, разбрасывая в стороны брызги. — Ты обещала, что она будет ссать на улице!       — Она ещё маленькая, научится, — мягко улыбнулась Микаса. В первый раз, когда Леви наступил в лужу, она действительно испугалась за Зверюгу, теперь поняла, что все его угрозы никогда не будут выполнены. Как бы Леви ни орал на постоянные подарки, подбрасываемые волчицей, его гнев остывал так же быстро, как вспыхивал. А по вечерам он сам брал её на руки и играл или гладил, бормоча что-то мрачное, но непременно умилительное, вроде: «Когда ты вырастешь, я всё равно сверну тебе шею, а пока ешь, потому что из маленькой шкурки не выйдет даже варежки».       В такие моменты, если их взгляды пересекались, Леви неизменно говорил, что маленький труп легче спрятать, зато большой принесёт больше пользы. А потом улыбался той редкой, кривой улыбкой, от которой сердце подскакивало к горлу. Наконец получив возможность любоваться им открыто, Микаса пользовалась ею в любую свободную секунду. Порой Леви смущался от такого внимания, отводил глаза и глухо спрашивал:       — Что?       — Ничего, — всегда отвечала она, подходя, обнимая и кладя голову на плечо. Им было мало друг друга: мало смотреть, говорить, просто касаться. Леви и сам часто просто брал её за руку, читая или стоя во дворе. Просто чтобы почувствовать её тепло и знать, что рядом.       — Леви! Отлично выглядишь! — Жан приехал первым. Спрыгнул на землю и помог спуститься миловидной блондинке, которая с любопытством стрельнула глазами в сторону Леви и Микасы, стоявших на крыльце. — А это моя Мари. — Жан подтолкнул девушку вперёд. — Весной мы поженимся.       — Мог и предупредить, что приедет не один, — пробормотал Леви так, чтобы услышала только Микаса.       Сам был рад видеть ребят, знать, что у них жизнь тоже больше не стоит на месте. Поэтому искренне ответил на приветствие:       — А ты стал ещё выше, Кирштайн. Откуда только силы для роста берутся?       — Завидуешь? — хмыкнул Жан, подводя Мари ближе. Она продолжала таращиться с таким интересом, что Леви закатил про себя глаза. Нет, понятное дело, о них наверняка только ленивый на Парадизе не знает, да и за его пределами тоже. Но он успел отвыкнуть от чужого внимания и вообще тут, пожалуй, одичал.       — Было бы чему завидовать, — фыркнула Микаса, первой спускаясь и крепко обнимая Жана. Потом посмотрела на Мари и приветливо улыбнулась. — Добро пожаловать.       — Вы завели корову? — удивился Жан, отводя коня в конюшню.       — Ещё кур заведём, но это весной, — махнула рукой Микаса.       — Никогда не видел себя сельским жителем. Да и вас не представлял.       — Мы тоже не представляли, — протянул Леви, подпирая плечом дверь. — Пожалуй, это было худшее из всех моих решений.       Микаса переглянулась с ним и хихикнула, Леви скривился. Заметив удивление Жана и Мари, Микаса пояснила:       — Каждое утро приходится вставать в пять утра и доить её.       — Каждое? — ахнула Мари, впервые подав голос.       — В пять утра, — мрачно добавил Леви.       — Что, капитан, не хочется выбираться из тёплой постельки? — иронично спросил Жан, оценив масштаб бедствий.       — Её доит Микаса, — Леви закатил глаза и тяжело вздохнул. Мотнул головой Мари, приглашая в дом. Жан и Микаса медленно пошли за ними.       — Я вижу, у вас всё хорошо? — тихо спросил он.       — Да. — Микаса не сдержала искреннюю улыбку. — Всё просто замечательно.       Армин и Энни приехали поздним вечером, когда стол уже был накрыт, а Жан только-только перестал шутить (по мнению Леви, плоско) над размерами их кровати. Но Энни, едва увидев её, приподняла бровь и поинтересовалась:       — Микаса, тебе долго приходится искать здесь капитана?       — Я привязываю его к себе, чтобы не укатился, — хмыкнула Микаса и, заметив полыхнувший ртутью взгляд, показала язык.       Ей было легко. Не ставшей уже привычной лёгкостью, другой — из прошлого. Казалось, что в дом вот-вот войдёт Саша, а следом появится Ханджи. И Эрен. Но впервые в этих воспоминаниях не было даже капли грусти, только свет.       Они отправились в Митрас, когда весна уже вовсю шагала по Парадизу: откладывать и дальше покупку очков было нельзя. Город был тем же и всё-таки другим. Шумным, более взволнованным, взвинченным даже. Микаса и Леви остановились в знакомой гостинице, но задерживаться не стали. На следующее утро уже выезжали, правда, Микаса решила сделать крюк, а Леви так и не мог понять, нахера тащиться через весь город, чтобы на что-то там посмотреть.       — Тебе идёт, — всю дорогу она улыбалась, как дурочка, любуясь тонкой золотой оправой, сидящей на его носу.       Леви с ней соглашался, хоть и не показывал вида. Да, его очки были гораздо лучше, чем у Ханджи. По крайней мере нет нужды стягивать их резинкой на затылке, чтобы не слетели. А ещё он успел забыть, каким чётким и ярким может быть мир.       Дорога, по которой они ехали, заросла, сквозь камни пробивалась трава, и Леви, задумавшись, не сразу её узнал. А как узнал, перехватило дыхание. Островерхие полуразрушенные крыши вставали над верхушками деревьев, вызывая острое чувство горечи и непреодолимого желания оставить всё как есть. Остановив коня, Леви смотрел, пытаясь проглотить вставший в горле комок, когда Микаса, остановившись рядом, посмотрела на него.       — Помнишь? — спросила тихо. — Наша первая поездка вдвоём.       — Помню, — глухо ответил он, поворачиваясь к ней. Лес звенел тем же птичьим многоголосьем, солнце так же пронизало ветви, всё было прежним, только они стали другими. Ничто больше не тяготело над головой: ни долг, ни война, ни страх потери. Не было ничего, кроме них и той реальности, которая теперь окончательно стала общей.       Пять лет спустя       Июль в этом году выдался особенно жарким. Вечно бушующее море затихло, едва облизывая прибрежные скалы, и выбираться из воды не хотелось. Прячась под зонтом, Леви щурился на яркие блики, отражавшиеся от лазурной воды, и поправлял сползающие с носа очки. Микаса и Энни устроили заплыв до ближайшей скалы, Армин, Жан и Конни последний час строили маленькую копию стен и городов внутри, рассуждая, с какой стороны могло бы быть нападение, если бы новая армия Парадиза не выступила первой. Мари и Клео — жена Конни, сидели в тени скал с детьми.       Леви снова и снова смотрел на Микасу, вспоминая последние новости от Хистории: несмотря на её явное несогласие, партия йегеристов снова решила развязать войну с едва восстановившимся Марли, и снова с военной помощью Хизуру. Мир на Парадизе не устраивал революционеров, они жаждали мести за издевательства над элдийцами и за Эрена. Хотя нахрена было возносить его к лику святых — Леви не понимал. Для него святыми, или тем, кто мог действительно считаться спасителями мира внутри стен, были разведчики. Были Эрвин и Ханджи, Майк и Моблит, и сотни ребят, о которых уже окончательно забыли. Леви понимал, что их с Микасой добровольная изоляция была единственным выходом остаться не только в живых, но и сохранить себя.       Жану было тяжело. Он до сих пор не сдавался, жил в Митрасе и почти каждодневно сталкивался с чужой застарелой ненавистью. И пусть никто не мог объяснить, за что ненавидит Разведкорпус, эта ненависть заставляла обрастать панцирем, под которым прятались обида и искреннее недоумение: а ради чего тогда они все сражались? Вчера вечером Жан признался, что они подумывают перебраться подальше от столицы. Устали. Леви их понимал и втайне радовался тому, что семья Кирштайнов будет жить поблизости. Желание собрать их всех рядом всегда было с ним, теперь, когда йегеристы окончательно захватили власть, оно стало непреодолимым.       Конни и Клео жили на другом конце острова, в Рагако, там было спокойно — мало кого волнуют простые селяне. А вот Армин, став не послом, но мостом между Марли и Парадизом, постоянно находился под наблюдением. Его женитьба на Энни только усилила подозрительность, с которой к нему относились. Но за Армина Леви был спокоен — этот парень точно не пропадёт, в политике он разбирался лучше их всех взятых, маневрировал в столичных кругах как рыба в воде. А Энни занялась проблемой беженцев и уже три года возглавляла программу по их устройству и ассимиляции на Парадизе.       — Дядя Леви, посмотрите, что мне подарили! — к нему подбежала старшая дочь Жана, Саша, протягивая какой-то шарфик. Леви склонил голову набок, глядя на грязно-синюю тряпочку в детских руках.       — И кто тебе его подарил? — поинтересовался он, краем глаза видя, что Микаса и Энни наконец плывут обратно.       — Питер, он живёт рядом с нами.       — Не позволяй никаким парням вешать тебе на шею всякую дрянь, — скривился Леви, приподнимая шарф двумя пальцами. — Не успеешь оглянуться, как будешь бегать за ним, заглядывая в глаза.       — Почему я должна за ним бегать? — распахнула глаза Саша.       — Потому что только мудаки дарят любимым женщинам шарфики, — пробормотал Леви тихо. Микаса, успевшая подойти, услышала и укоризненно склонила голову набок.       — Леви, ты обещал не ругаться при детях.       — Она не услышала, — пожал он плечами. — А что, разве я не прав?       — А что же дарят любимым женщинам настоящие мужчины? — усмехнулась она, приставив руку козырьком ко лбу.       — Себя, — коротко ответил Леви, глядя на неё снизу вверх. Добавил тихо: — Всего себя без остатка.       Микаса вспыхнула, спешно отвернулась к Энни, идущей навстречу. Обратно возвращались, когда солнце начало клониться к воде, удлиняя тени. Клео собрала детей, подгоняя их вверх по тропинке, Леви слегка прихрамывал, таща зонтик и несколько покрывал.       — Что думаешь, будет новая война? — тихо спросил Армин, догоняя его.       — Ты и сам понимаешь, что да, — ответил Леви, глядя на поднимающихся женщин. — Надеюсь, у вас хватит ума не вмешиваться.       — Мы своё уже отвоевали, — сказал Конни. — Больше меня никто не заставит убивать.       — Меня тоже, — сказал Жан.       Леви только вздохнул. Прошло чуть больше пяти лет, а войны теперь ведутся по другим правилам, другим оружием. И Парадиз снова нападает, но теперь не ради собственной защиты — ради амбиций. Это было гнусно и мерзко, но внешняя цивилизация, пришедшая из-за океана, слишком стремительно меняла умы элдийцев, пробуждая в них замашки, из-за которых, собственно, Карл Фриц и сбежал сюда. История повторится, в этом Леви не сомневался. Радовался лишь, что они с Микасой этого не увидят.       Под большим падубом, выступающим из леса, как нос корабля, теперь стоял стол и скамейки. Ровные ряды грядок уходили в сторону от курятника, аккуратно выстроенные, как солдаты на плацу. Подперев щёку ладонью, Энни смотрела на них, пытаясь найти хоть малейший изъян.       — В этом году всё словно по линейке высажено, — протянула она.       — Так и есть, — усмехнулась Микаса. — Знаешь, — она понизила голос и склонилась к ней: — Леви на них орёт. Иногда так, что уши закладывает.       — Орёт на помидоры? — Энни попыталась представить это, видимо, смогла, потому что усмехнулась.       — И на огурцы. Но больше всего попадает зелени за то, что она позволяет себя есть слизням. Он бы и на куриц орал, чтобы те неслись лучше, но с ними это работает в обратную сторону.       Переглянувшись, они рассмеялись, но резко замолчали, когда послышался детский плач. Хныкая, к ним бежала Саша, за ней — младшая сестра, дочка Армина и сын Конни. Они наперебой её успокаивали, но Саша, не слушая никого, целенаправленно мчалась к Леви. Остановившись перед ним, она вытерла нос ладонью и забралась на колени. Леви едва заметно поморщился, но послушно её обнял.       — Хочу, чтобы меня утешил дядя Леви! — сдерживая слёзы, заявила она, глядя на притихших детей.       — Почему именно он, картошечка? — удивился Жан.       — Потому что вчера тёте Микасе было плохо, и он её так ласково утешал, как ты или мама никогда не говорят!       — Плохо? — Леви нахмурился, пытаясь вспомнить, как именно вчера Микасе было плохо, когда на его памяти ей как раз было исключительно хорошо.       Саша напряглась, пытаясь вспомнить и торжественно сказала, забыв про собственные слёзы:       — Она всхлипывала и тихо стонала, ей точно было очень больно. А дядя Леви ласково говорил: тише, родная. Я знаю. Тише.       — А что в этот момент говорила тётя Микаса? — заинтересовался Конни, не обращая внимание на жену, хлопнувшую его по затылку.       — Не знаю, — опечалилась Саша. — Кажется, что-то вроде: Леви, я почти…       — Почти перестала плакать, — оборвал Леви, хмуро глядя на развеселившихся ребят. Микаса, не выдержав, фыркнула в кулак, хотя сейчас её кожа сравнялась по цвету с помидорами на столе.       — Капитан, — хохотнул Жан, — я всегда знал, что весь твой рост ушёл в корень.       — Главное не размер, а мастерство, — процедил Леви, ссаживая Сашу с колен.       — А можно не говорить об этом при детях, — попросила Мари. Клео согласно кивнула. Энни закатила глаза: никогда ей не понять этих тихих скромниц.       — Просто кому-то уже пора спать. — Армин ласково потрепал дочку за макушку.       На следующий день Микаса и Леви снова остались одни. Или, как он любил говорить – наконец-то. В гостях всегда хорошо то, что приходит время, и они уезжают.       Расположившись на крыльце, они неспешно попивали чай и смотрели на море. Из леса примчалась Зверюга — она давно не жила с ними, чужих людей не любила и всегда уходила, когда кто-то приезжал. Но непременно возвращалась, стоит дому опустеть.       — Может, заведём наконец нормальную собаку? — спросила Микаса, потрепав волчицу за уши.       — Зачем? Эта вполне справляется со своими обязанностями. Волки к нам больше не приходят.       — Они просто знают про шкуры, лежащие перед камином.       — Не пытайся сделать вид, что они всё ещё тебе не нравятся, — Леви скосил на неё глаз.       — Нравятся, — хмыкнула Микаса. Хитро посмотрела на него: — Тебе не кажется, что нам надо сменить занавески?       — Опять? — шутливо испугался он.       — Я всё ещё хочу розовые.       Леви долго смотрел на неё, пытаясь понять, при чём тут розовый цвет, который совершенно не подходит ни к чему в их доме. Вспомнил и улыбнулся, пожав плечами:       — Если ты действительно этого хочешь, не буду спорить.