Безусловная связь

                    Шею припекало, что-то чмокало и фырчало практически над ухом. Леви сонно повёл рукой, наткнулся на горячий комок шерсти и распахнул глаза. Волчонок лежал прямо у щеки, слепо тыкался носом, пытаясь попасть в ухо. Подхватив двумя пальцами, Леви брезгливо бросил его на матрас, походя отметив, что Микаса больше не ложилась. В доме её не было, с улицы доносился равномерный стук: дрова колет. Широко зевнув, Леви сел, потянулся и взъерошил волосы. Брезгливо тряхнул рукой: полно соломы. В сознании полыхнуло воспоминанием, как именно эта солома там оказалась. Леви задумчиво улыбнулся, потёр подбородок, на котором начала проступать щетина. Теперь придётся выстраивать новые отношения с поправкой на произошедшее ночью, и думать об этом волнительно. И приятно.       Он успел принять душ и переодеться, когда Микаса вернулась. Разворошил мокрые волосы, сел на табурет, вытянув ногу — болит адски, хорошо хоть таблетки остались как раз для подобных случаев. Леви принял одну и теперь нетерпеливо ждал, когда подействует. Микаса одарила коротким взглядом, занесла дрова, сложила рядом с печкой и спросила:       — А где волчонок?       Вот серьёзно? Это первое, о чём она хочет поговорить?! Леви пожал плечами и кивнул на матрас.       — Был там, когда я проснулся. Может, заполз под диван и уже окочурился.       — Леви! — Микаса укоризненно посмотрела на него и отправилась на поиски волчонка. Вернулась с ним на руках, умилённо почесала за крохотным ушком и налила молока. Леви следил за тем, как она пытается его кормить, окуная палец в молоко и подсовывая под нос, и думал, что это самая идиотская вещь на свете: пытаться выкормить практически новорождённого волка. И что он тот самый идиот, который зачем-то позволил взять его домой. Когда сдохнет, ему же потом и утешать. Зато потом они смогут завести нормальную собаку, которая не перегрызёт горло ночью, когда вырастет.       — Мне надо в деревню, — сказал Леви, продолжая наблюдать за волчонком с нескрываемой брезгливостью. — Тебе что-то привезти?       — Вроде ничего не надо. А ты зачем поедешь?       — Зайду на почту, а потом к скорняку, хочу расспросить, как лучше выделать шкуру.       — Только не говори, что положишь родителей волчонка на пол. — Микаса нахмурилась.       — Положу и шкуру, и тебя на неё, — пообещал Леви. — Даже не думай, не отговоришь. Такой мех просто так пропадать не будет, потом ещё спасибо скажешь. И зверюга твоя скажет, если выживет.       — Это даже звучит ужасно.       — Зато на ощупь тепло и мягко. — Леви допил чай, поднялся, едва поморщившись. День в самом разгаре, три часа — и начнёт темнеть, лучше поторопиться, чтобы всё успеть.       Перемены. О них Леви думал по пути в деревню, понимая, что если менять, то всё и сразу. Поэтому начал не с лавки скорняка, а первым делом отправился к плотнику. Обстоятельно объяснил, чего именно желает и в какие сроки, объяснил, куда доставить, и внёс оплату. После по рекомендации плотника заглянул к одной вдове, чья семья годами делала матрасы из конского волоса и пружин. Оценил качество, попрыгав на одном из них, поинтересовался, не вылезают ли пружины, подло царапая задницу. Получил заливистый смех, нежный румянец и уверения, что матрасы здесь лучшего качества, лучше даже в Митрасе не найдётся. И только потом отправился к скорняку.       Со спальным местом надо было что-то делать давно, ещё с тех пор, как позволил Микасе спать рядом с ним на полу. Как собачка под дверью — дошло до него только сейчас. Две пустующие спальни были полны призраков, пора с этим кончать и заселять их новым, светлым. Леви подумал, что ему откровенно насрать, в какой комнате встанет новая двуспальная кровать, главное, чтобы Микаса была в ней под его боком. Вот так, просто, без долгих объяснений и притворного смущения, потому что это необходимо обоим, теперь-то Леви знал точно.       В ушах всё ещё звучал игривый голос молодой вдовы, когда Леви неспешно пробирался сквозь сумерки к дому: «Ваша молодая жена останется довольна, господин Леви! Вот увидите, с этого матраса она даже вставать не захочет!» Жена, ведь и правда жена. По закону, между прочим. Остановившись на холме, Леви долго смотрел на светящиеся окна, смакуя слово «жена» на губах. Вон там, в доме, его ждёт женщина, которая осталась рядом не благодаря, а вопреки всему. Потому что захотела с ним остаться. И это значит больше сотен фальшивых признаний.       Когда он вошёл, Микаса возилась с волчонком, ну конечно! Может, просто в детстве не наигралась в куклы, или материнский инстинкт просыпается… Леви вздохнул про себя. Это тоже было важной причиной, по которой он так отчаянно не хотел привязывать её к себе. Пусть бы выбрала какого-нибудь Кирштайна и рожала ему по ребёнку в год. Сейчас не хочется, а потом что делать?.. Да, это был их камень преткновения, о который они обязательно когда-нибудь споткнутся. И не обойти его, не выкорчевать.       — Леви, это девочка! — Микаса подняла волчонка, демонстрируя живот. — Как назовём?       — Для начала пусть выживет, потом будем называть. Пока и Зверюга сойдёт. Кстати, вот. — Он достал из кармана железную коробочку, протянул Микасе. — Это пипетка. В аптеке купил. Вообще-то там две, и одна для меня — капать в глаза. Надеюсь, у тебя хватит ума не перепутать. — Заметив, что Микаса всё ещё не понимает, терпеливо объяснил: — Тебе же надо её как-то кормить, так будет проще.       Микаса посмотрела на него с таким восторгом, что даже сделалось не по себе. Подумаешь, купил пипетку. И он не виноват, что их продают по две штуки. И да, ему действительно надо закапывать глаза.       — Не перепутай, — напомнил, подойдя к ней. Забрал коробочку и вытащил оттуда одну пипетку. — Держи, а сюда не лезь. Узнаю, что перепутала, придушу. Поняла?       Она кивнула, продолжая смотреть подозрительно повлажневшими глазами. Леви тихо цыкнул и пошёл за фонарём.       — Ты куда?       — В сарай. Надо снять шкуры, пока не поздно.       — А туши куда денешь?       — Похороню. — Леви хмыкнул. — В море сброшу, что с ними ещё делать.       Хорошо, что поел он ещё в деревне, иначе сейчас вся еда уже вышла бы наружу. Из-за мороза гнить волки ещё не начали, но выглядели уже неважно. Хорошо хоть окоченение уже прошло, и всё равно пришлось повозиться, Леви успел десять раз вспотеть и сто раз проклясть собственную гордость, которая не позволяла плюнуть на это дело. Шкуры снимать он умел, хоть и не часто приходилось это делать. Но вот с волками работал впервые. Хотелось сохранить голову, но Леви понимал, что, во-первых, на это не хватит его мастерства, а во-вторых, это точно не одобрит Микаса. Раз уж живут вместе, приходится идти на уступки.       Когда Леви закончил, была глубокая ночь. Микаса пару раз заглядывала, спрашивала, не нужна ли помощь, в последний раз принесла воды, а сейчас наверняка уже спала. Леви и сам бы рад завалиться на бок и заснуть, но надо было растянуть шкуры хотя бы временно, сил на то, чтобы сделать необходимые распоры, уже не было. Еле слышно матерясь, Леви оттащил волков к обрыву и сбросил вниз, подтолкнув ногой. Шумно выдохнул, согнулся пополам, опираясь о колени. Вторая ночь подряд сплошная херня. Только сегодня он сам устроил себе веселье, никто не заставлял.       Ну, так и есть, Микаса спала, свернувшись в клубок под одеялом. Волчонок спал в куче какого-то тряпья, Леви присмотрелся — её старая форменная рубашка. Хоть не его — и на том спасибо. Искупавшись, Леви буквально рухнул на диван и уснул, не успев коснуться щекой подушки.       Микаса жарила яичницу, чайник уже закипел, на столе лежал мягкий хрустящий хлеб. Леви зевал, глядя на неё, хлопочущую у плиты, и ему было очень тепло внутри. Он смотрел на то, как подпрыгивают забранные в хвост волосы, непрерывно мажут по шее, то открывая, то пряча позвонки, и думал, что хочется коснуться губами линии роста волос, зарыться в них носом и дышать, дышать, пока в лёгких не останется места. Не подозревая о его мыслях, Микаса поставила тарелку и села напротив.       — А ты? — он потянулся за вилкой и ножом.       — Уже позавтракала. — Она улыбнулась, сцепила руки в замок и положила на них подбородок. — Ешь, пока не остыло.       — Ты так внимательно за мной следишь, — проворчал он. — Мне надо бояться, или у тебя где-то противоядие под рукой?       — Можно и так сказать. — Её ладонь вдруг накрыла его, беспалую, пальцы пробежались по острым костяшкам. Леви застыл, перестав жевать — горло стянуло, не вдохнуть.       — Я же ем, — сипло сказал он, наконец проглотив кусок.       — И что? — Бровь игриво приподнялась, в глазах вспыхнуло пламя. — Я разве тебе мешаю?       — Отвлекаешь, — буркнул Леви, мягко убирая руку и беря нож.       — Ты смутился, — заметила она.       — Тебе показалось.       — Смутился-смутился, — развеселилась Микаса. — Значит, я тебя отвлекаю от еды? А от чего ещё?       — Что ты задумала? — Аппетит пропал. Леви прищурился, отложил приборы и склонил голову набок.       — А как ты думаешь? — она подалась вперёд, такая живая и искрящаяся, что перехватило дыхание. Слишком часто в последнее время он забывает, как дышать, когда вот так, рядом. Леви потянулся к ней, провёл по шее, обхватил, рывком притягивая к себе, и прошептал, едва касаясь губами уха:       — Я заказал кровать.       — Надеюсь, большую? — выдохнула Микаса.       — Огромную, — он прикрыл глаза, с шумом втянул её запах, забив лёгкие до отказа. — И удобный матрас.       — Значит, придётся подождать? — Микаса выглядела такой расстроенной, что он не смог не усмехнуться.       — До завтра. — Леви резко выпустил её и откинулся назад. Скрестил руки на груди, любуясь её порозовевшими щеками. — Или у тебя не хватит терпения? — спросил насмешливо.       — Хватит. — Она вернула ему насмешку, сверкнула глазами. — Главное, чтобы у тебя хватило.       Леви криво усмехнулся, смерил её откровенно раздевающим взглядом, от которого краснота с щёк перетекла на шею и уши.       — В какую спальню её поставим? — спросил небрежно, буднично, словно погоду решил обсудить.       — В какую спальню? — переспросила Микаса, не до конца понимая, о чём речь. Мотнула головой, прогоняя прилипчивый морок, в котором уже чувствует вкус его губ, и задумалась. — В мою.       — Тогда надо привести её в порядок и избавиться от твоей кровати, — пожал плечами Леви. — А твой матрас отнесём в мою спальню. Может, когда-нибудь придётся уложить туда чьё-нибудь тело, решившее остаться на ночь.       — Что там на почте? — встрепенулась Микаса. Писем не приходило давно, она только сейчас поняла, как сильно скучает по друзьям.       — Сказали, что привезут на следующей неделе. Надеюсь, там будет хоть что-то для нас. Хотя, если забыли, значит, забыли.       — Не забыли. — Микаса посмотрела на остывшую яичницу, потом на Леви и ехидно спросила: — Что, решил сесть на диету?       — Поешь с тобой, как же, — проворчал он, придвигая тарелку обратно.       Кровать Микасы вытащили в коридор и долго решали, куда её деть. Выбрасывать жалко, вдруг пригодится, а на чердак влезет, только если разобрать.       — Разобрать потолок, — уточнил Леви, раздражённо цыкнув. Не привык разбрасываться нужными вещами, но это вроде как не особо нужная, и всё-таки хорошая. Новая. Зачем избавляться? В итоге пока решили поставить во второй спальне, а потом видно будет. Заглянув в шкаф, Леви пришёл в состояние, схожее с ледяной яростью, когда от гнева невозможно выдавить ни звука, а хочется крушить всё вокруг. Он так пристально смотрел на груду вещей, распиханную по полкам, беззвучно шевеля побледневшими губами, что Микаса не выдержала. Выбросила всё на пол и тихо пообещала разобрать и развесить всё как надо в течение часа. И ведь уложилась — он засекал.       День как-то пролетел незаметно: за совместными хлопотами по дому, готовкой и вознёй со Зверюгой. Леви никогда не мечтал о собаке, о волке и подавно, но вот смотрел на этот меховой комок, и что-то шевелилось в груди. Схожее с брезгливостью, пожалуй. Но почему-то хотелось посмотреть, какой она станет потом. Будет плохо себя вести — у них достаточно полов, чтобы застелить их серыми шкурами. На это заявление Микаса так уставилась на него, что пришлось признать, что это была шутка. Или нет, но об этом ей лучше ничего не знать.       Когда за окном стемнело, аппетит пропал у обоих. Они сидели в тишине, вяло ковырялись в тарелках, делая вид, что очень заинтересованы шумом ветра и собирающимся дождём. Микаса даже предположила, что, если он пойдёт, дорогу размоет. Леви подумал, что лучше бы дождь, снег и вообще любая хрень с неба пошла не раньше вечера. А ещё пожалел, что вообще решил рассказать про кровать. Спальня, которую они весь день готовили, так и ждала, когда в ней будут спать. Вдвоём. Поэтому, когда они легли (к облегчению Леви, Микаса сегодня не стала надевать никаких провоцирующих фантазию вещей), пульс зашкаливал без каких-либо причин. Микаса пыталась читать вслух, но быстро сбилась: во-первых, Леви не слушал, во-вторых, она сама с трудом понимала, о чём читает. Отложив книгу, она повернулась к дивану, подняла глаза и тихо позвала:       — Леви.       — Спи, — моментально откликнулся он.       — Не могу.       — Через не могу. Просто спи.       Микаса покорно вздохнула, закрыла глаза, но вскоре снова заворочалась, придвигаясь ближе. Нашла его руку, переплела пальцы и застыла с бешено колотящимся сердцем.       — Ты всегда была нетерпеливой, — приглушенно пробормотал Леви, пожимая её пальцы в ответ. Протяжно выдохнул, отпустил руку. Помолчал, потом спросил тихо: — Тебе когда-нибудь дарили конфеты? Сладкие, шоколадные.       — Конфеты? Несколько раз дарили. На день рождения.       — Считай, что завтра у тебя день рождения. Если конфету подарят раньше, праздник будет не таким приятным.       — Звучит так, будто ты собираешься дарить мне эти конфеты раз в год, — фыркнула Микаса. Леви свесился с дивана:       — Будешь и дальше трещать без умолку, так и будет.       — Какой грозный у меня муж. — Микаса улыбнулась.       — Сама выбирала. Теперь терпи. — Он откинулся на спину, а потом и вовсе отвернулся. Натянул одеяло до шеи и прерывисто вздохнул. Конфеты, праздники, обещания… Ещё одно слово, и он просто свалится сверху, вожмёт в матрас и трахнет так, что завтра она не сможет ходить. Конечно, возражать потом никто не будет, но что-то глупое, нежное трепетало в груди: сделать их первый раз по-настоящему первым. Таким, как, наверное, и должно было быть с самого начала. Чтобы запомнить на всю жизнь, сколько бы её ни осталось. У него никогда не было ничего такого: по-настоящему светлого, правильного. Всю жизнь всё через жопу, хоть здесь, с ней, хочется всё сделать как надо. Потому что у неё… Да нихуя у неё тоже не было, щенячья преданность, безразличие, что его, что Эрена. Связь ещё эта. А Микаса заслужила лучшего. Пусть он больше не лучший, но для неё — станет. Попытается.       Захочет заселить весь дом зверьём — смирится. Захочет вернуться в Митрас, да хоть на Хизуру — поедет. Даже если в какой-то момент решит бросить — отпустит, только бы счастлива была. Потому что любит так, что внутри всё сжимается, и не стыдно это признавать. Наоборот — гордость так и распирает. Не такой уж он и мёртвый, как оказалось, раз способен на такие чувства. Даже если эта любовь ей не нужна, будет любить. Вот тебе и собачья преданность. Если бы Микаса догадалась… Такая власть в одни руки. Отдаст. Пусть только попросит.       Леви не думал, что сможет заснуть, но каким-то образом смог. Вырубился так, что опять проспал, когда она ушла доить Корову. Проснулся от тихих звуков, доносящихся с кухни. Привычно-уютных, домашних. Улыбнулся, рассматривая её силуэт у плиты. Нахмурился, пытаясь понять, что именно она решила приготовить. Повёл носом, нахмурился сильнее и нехотя побрёл на кухню.       — Это что? — Леви с подозрением уставился на большой окорок в кастрюле.       — Сначала отварю, потом запеку, будет вкусно.       — Будет жалко, если переведёшь столько мяса за раз. Зверюга слишком маленькая, чтобы его съесть в случае чего.       — Ты так сомневаешься в моей способности приготовить что-то по-настоящему сложное и вкусное?       — Готовь, — махнул рукой Леви. — Как будто мой запрет тебя остановит.       — Леви! — она окликнула, когда он успел дойти до ванной. С неожиданным смущением улыбнулась и попросила: — А ты наденешь сегодня белую рубашку?       — И пойду чистить лошадей.       — Нет, вечером.       Он осёкся, подавился словами. Смотрел долго, не мигая, а потом молча кивнул. Улыбка дрожала в уголках губ, в груди пузырилось что-то, отчётливо приобретающее форму счастья. Кровать привезли после обеда, когда по дому вовсю разносился подозрительно аппетитный аромат. Леви провозился с её сборкой до вечера: каркас просто не прошёл бы в двери. А матрас Микасе сразу понравился, она несколько минут просто прыгала по нему, вспоминая похожий — в гостинице в Митрасе. Запомнила, надо же. Он, правда, тоже отлично его помнил… Даже плащ, закрывавший окно вместо шторы, смотрелся в спальне отлично, а кровать, хоть и заняла почти всё пространство, притягивала внимание — глаз не отвести.       Микаса закрылась в ванной, а Леви всё стоял и смотрел, до рези в глазах. Сжав переносицу, зажмурился — кто мог сказать, что они придут к этому вечеру? Придут вдвоём, без возражений, сожалений и лишних рефлексий? Что он будет придирчиво рассматривать белоснежную рубашку, привычно завязывать шейный платок и причёсываться, досадливо думая, что волосы опять слишком отросли.       — Стол уже накрыт! — крикнула Микаса, выдёргивая из задумчивости. Леви не стал задерживаться, но когда вышел, так и замер в дверях, глядя на неё. Точно ли на неё?       Длинное тёмно-синее платье в пол, открытые плечи и руки и, мать их, каблуки! Как только их заметил, так и впился глазами. Микаса пробормотала, опустив голову:       — Если хочешь, я сниму.       — Оставь.       Хоть на ходули пусть встаёт, дотянется.       Окорок, тушёные овощи, золотистая картошка, политая топлёным маслом, бутылка шампанского, которое он купил в деревне, а Микаса, видимо, нашла — Леви вообще забыл о ней. Правда, пришлось разливать его по кружкам, но кого это волнует?       — Тебе идёт. — Он, наконец, смог разлепить губы. Не скрываясь, обласкал взглядом плечи, остановился на приподнятой жестким лифом груди, сглотнул. Куда тут есть, когда через горло даже воздух толком не проходит?!       — Попробуй, — улыбаясь, Микаса положила на тарелку мясо. Хотелось сказать: может, ну его? Но Леви покорно отрезал кусочек и даже прожевал, не чувствуя вкуса. Запил шампанским, которое моментально ударило в нос — никогда не понимал эту дрянь. Микаса сидела полубоком, закинув ногу на ногу, и тонкие щиколотки то и дело цеплялись за его взгляд. У женщин вообще сексуальные ноги, Леви редко встречал иное, но эти туфли превращали ступни Микасы в самую эротичную вещь, что он когда-либо видел.       — Вкусно? — спросила Микаса робко. Вкусно. Наверное вкусно, потом распробует. Сейчас он не в силах оценить её кулинарное мастерство, пусть хоть нож к горлу приставляет — без толку. Леви не мог и не хотел больше держаться: поднялся, подошёл к ней, заключил лицо в ладони, склоняясь. Губы встретились, влажные, ищущие, и в голове зашумело. Он целовал её и не мог остановиться, перебирал снова и снова, дразнил языком, погружался в рот глубоко, жадно. А когда остановился, шепнул:       — Очень вкусно.       Леви подхватил её под колени, поднял и тут же снова потянулся к губам. Её руки обвили его шею, запутались в волосах на затылке, прижали к себе. Кажется, он пару раз задел её ногами углы. И кажется, она даже замычала один раз недовольно, когда они не вписались в дверной проём. Насрать. Когда она оказалась на кровати, горячая, с тяжело вздымающейся грудью, с зацелованными губами, Леви потянулся к ней, как во сне. Медленно, тягуче. Обхватил щиколотку, поцеловал выступающую косточку и отбросил туфлю в сторону. Повторил со второй ногой и не спеша поднялся широко раскрытыми ладонями к коленям.       Её кожа была гладкой, шелковой, как сохранилось в памяти. Он скользил по ней губами, задирая платье выше. Тело гудело от непрерывной дрожи, под рёбрами подпирало что-то огромное, необъятное, крутило в солнечном сплетении. Поясница нетерпеливо прогнулась, стоило положить на неё ладонь. Леви подтянулся, опираясь на вытянутую руку, и взгляд лихорадочно заметался по лицу, постоянно останавливаясь на губах.       Раскалённая лава, в которую превратилась кровь, мчалась по венам, распаляя сильнее с каждым вдохом. Микаса была его ме́хами, каждым взглядом раздувала пламя, пока он весь не вспыхнул, впиваясь в губы, вслепую шаря по спине в поисках застёжек. Её пальцы поначалу запутались в шейном платке, но вскоре он улетел на пол, следом — рубашка, которая, кажется, лишилась пары пуговиц, и те со звоном покатились под кровать.       Она была воском в его руках: мягкая, горячая, податливая. И плавилась так же: от одного прикосновения. Её дробное дыхание отдавалось в его груди, резонировало, заставляя дрожать сильнее. В ушах гудело, сердце заполнило всё пространство за рёбрами, горячий узел собрался в паху. Застёжки на платье наконец поддались, Леви рывком стащил его до бёдер, и Микаса подняла их, помогая окончательно снять. Под ним — только гладкие шёлковые трусы, в его ладонях — её грудь с острыми сосками. Потом он поцелует их. Зацелует до красноты, а пока только сминал, перебирал пальцами, вжимаясь окаменевшим членом в лобок.       Микаса широко развела ноги, подаваясь навстречу каждому движению, дыша громче, чаще. Леви сам рванул ремень, расстегнул брюки, стащил, путаясь в штанинах. Можно было вообще не одеваться, — промелькнуло в голове. Им было некуда спешить, и не спешить не получалось. Обняв, Леви сомкнул руки за её спиной, уткнулся лбом в ключицу, оглушительно дыша. Честно пытаясь замедлиться. Нежно поцеловал сосок, торчащий прямо перед глазами. Глубоко вздохнул, неторопливо провёл по позвоночнику, подцепил резинку трусов и потянул их вниз.       От её запаха его вело, в голове окончательно всё смешалось. Кто снял с него трусы: он сам или Микаса, навряд ли кто-то потом вспомнит. Леви вообще забыл обо всём, кроме её влажного жара, бьющего прямо в головку. Облокотившись по обе стороны от её головы, он погладил щёки, заставляя открыть глаза и посмотреть. Прошептал прямо в губы:        — Родная… — Толкнулся плавно, въезжая на всю длину, начал двигаться, шепча безостановочно: — Родная… люблю тебя… моя…       Она зашептала в ответ, перемежая слова поцелуями. Что-то точно зашептала, но он не мог разобрать, потерявшись в стуке сердца, глухих шлепках, влажных поцелуях. Они стали одним целым, неделимым. Единый организм, двигающийся в одном ритме, дышащий в унисон. Леви перехватил её плечи, второй рукой сминая ягодицу, не давая вырваться. И стремительно задвигал бёдрами, вызывая редкие, протяжные стоны. Микаса откинула голову на подушку, на лице проступило знакомое сосредоточенное выражение, и он легко укусил её за подбородок, просунул руку меж их тел, хаотично выписывая круги вокруг клитора.       Микаса впилась в его лопатки, скрестила ноги в замок на пояснице, часто-часто задышала, но этого Леви тоже уже не услышал. Коротко застонав, он уткнулся в её шею, вонзился ещё несколько раз и затих. Шевелиться не было сил. Ладони Микасы неспешно скользили по влажной спине, пока дыхание приходило в подобие нормы. Наконец Леви тяжело вздохнул, перекатился на спину и повернул голову.       Они молчали, не находя слов и одновременно желая сказать обо всём, что роилось в голове. Микаса улыбнулась, легла на бок и погладила его по щеке.       — Это прекрасная кровать.       Он поймал ладонь губами, не сводя тёмного, пристального взгляда, вернул её прикосновение, касаясь скулы.       — Я тоже тебя люблю, — шепнула Микаса. Потёрлась о его нос своим, невесомо поцеловала и с тихим вздохом устроилась на его груди.       — Мне нравятся твои волосы, — вдруг пробормотал Леви, погружая в них пальцы и перебирая длинные пряди. — Не стриги больше.       — Не буду. — Она водила кончиками пальцев по свежим шрамам, не двигаясь. Приподнявшись на локте, серьёзно на него посмотрела. — Спасибо.       — За что? — голос ослушался, сел.       — За то, что ты рядом. — Микаса снова опустила голову и поцеловала его ключицу. Он ответил лёгким касанием губ к макушке, без слов говоря: и тебе спасибо. За всё.