Эффект бабочки

— Я тебя люблю. Он держал ее двумя руками. Ее любимое лицо. И смотрел на нее. А на них смотрели звезды. И какие-то ночные птицы тоже не унимались петь о любви. — Этери, я никогда и никому такое не говорил. И не думал, что скажу. Я люблю тебя. Знай об этом всегда. Ну это и не удивило ее. Это подразумевалось. Да именно так. А вот любит ли она его? — Ты понимаешь кто я. Она кивнула. Он ей зашептал прямо в ухо. — Я сам себе не режу свой кусок. Я даже просить не могу, чтоб нам разрешили быть вместе, чтоб я на тебе мог жениться. Пустят в расход всех — и куратора и объект. Я не знал, что так выйдет. Что работа станет больше, чем работа. Что работа станет моей жизнью. Ты моя жизнь. Какая же ты моя… я хочу, чтоб ты знала, что было все искренне, что все было по-настоящему. Ты невероятная — любимая, прекрасная, дорогая. Таких как ты не бывает. Я тебе точно скажу. И это говорю не только я. Но я система. И ты уже тоже система Ты об этом знаешь… и понимаешь… Она снова закивала. Он ее по-прежнему держал в руках и не отпускал. — Ты прошла полную проверку. Интересуются многими, но не многие проходят все этапы. Тебя ждет прекрасное будущее — у тебя сложилось все: ты профессионал, революционер, ты умная, способная, умеющая держать язык за зубами, владеющая всеми технологиями, у тебя прекрасный бекграунд — беженка из страны-конкурента, где не оценили ее достоинства, а Великая Америка ей дала все, чтоб прославлять ее в мире. Этери усмехнулась. Как она «любила» высокопарные слова, еще со времен ленинских идеологических промывок мозгов в школе. — Ты станешь прекрасной Первой Леди. На тебя уже сделана ставка. Этери ахнула! Такое не может восприниматься нормально. — И ты ее оправдаешь. Слышишь, оправдаешь! Потому, что у тебя выбора нет. Отказываться нельзя. Послушай меня, моя девочка, ты формально можешь сказать нет, но не делай этого, не делай. Туда вход сложный, в эту систему, а выход — жизнь. Там ни с кем не церемонятся, никого не уговаривают и отказов не принимают. Просто выводят из игры. И он ее обнял крепко. — А я хочу, чтоб ты прожила долгую и прекрасную жизнь. И она у тебя будет такой. Ты будешь заниматься любимым делом, у тебя будет любовь и преклонение всей страны, у тебя будет мировая профессиональная слава. У тебя будет прекрасная семья. Он, твой будущий муж, уже Олимпийский чемпион. Впереди у него еще не одна Олимпиада, он станет спортивной гордостью страны. Потом стремительная политическая карьера. American dream. Вы будете с ним воплощением американской мечты для всех. Он уже знает. И он тебя полюбит, правда полюбит. И никогда не обидит. Ему это не позволят сделать. И ты его полюбишь. Этери, послушай и запомни, слова нет — там нет. Храни себя, моя Этери, пожалуйста. Ради себя. Ради меня. Она взглянула на него и обмерла. Он плакал. Мужчина-система, мужчина-кремень плакал. — Дэнни… — она вытерла ему слезы. — Я не Дэнни. В следующий раз, если вдруг мы когда-нибудь встретимся, а скорее всего не встретимся, меня будут звать по-другому. И разговаривать я буду на другом языке и мы друг друга не поймем. Но я хочу, чтоб ты знала, пока я буду дышать, мое сердце всегда с тобой. Это была их последняя ночь. После этого он исчез из ее жизни навсегда. Она очень спокойно, без истерик, даже внутренних, пережила его уход. Наверное просто она вот такая, как есть. Ее личный диапазон каких-то светлых чувств к мужчинам вот такой узкий. Не может она любить никого крепче, чем лед. Женщина лед, потому что. Она каждый раз, когда смотрела вверх на звезды, на те звезды, которые были над ними в ту последнюю ночь, и говорила ему спасибо, что дал ей возможность заниматься любимым делом, делать в нем революцию, жить фигурным катанием. Все остальное — было вторично. Она любила спорт, а спорт любил ее. Все дальнейшие рабочие контакты с людьми из системы остались прежними. Теперь они соединялись с ней напрямую и никто даже и словом не обмолвился, что был когда-то такой Дэнни, который и привел ее, собственно, к ним. Жизнь продолжалась, как будто ничего и не случилось.