Сделка с ветром

Небо над Виндхельмом красное, полное огня, застывшего в грозовых тучах. Те нависают низко, точно вот-вот коснутся крыш горящих домов. В эту ночь в Виндхельме даже снег горит. А вечно голодному ложному дракону Империи все мало. Он пожирает квартал за кварталом, ползет дальше, скользя плоским брюхом по льду улиц. Но порт пока чист от его змеиных колец и палачей в красном. Олаф не сомневается в приказе Ульфрика — пробиваться к нему и отступать на север. В Море Призраков, где имперцы слепы и глухи, у Плащей Бури больше шансов оценить потери, придумать новый план, перегруппироваться. Люди следуют за Олафом, не сомневаясь в том, что Довакин их спасет. Хорошо бы и ему в это верить. Но в Виндхельме хаос, в Виндхельме смерть и пламя. Никто не спасает женщин и детей из огненных ловушек. Метель все равно заглушает их крики. Никто не оттаскивет трупы горожан и воинов с пути. Ступают прямо по ним, утрамбовывают в камень. Никто не думает о том, что в городе есть не только Плащи Бури и солдаты Империи. Ведь они на войне. И Империя мстит за Вайтран. Но Олаф невольно замечает, как все выходит из-под контроля. На глазах мальчишки-щитоносца падает замертво старый мечник. Дед? Отец? Так ли это важно, если мальчишка замирает на месте, не в силах отвести взгляд от крови на снегу и гримасы боли на лице покойника? — Не время горевать по павшим, — рычит Олаф, утягивая парня в строй, вынуждая поднять щит и идти в ногу с остальными. В Квартале Серых они попадают в засаду. Остроухие твари наконец показывают разукрашенные кочевничьи морды из-под масок повиновения. Подстерегая их в укромных уголках своих трущоб, набрасываются ожившим пеплом. И только еще больше огня помогает их отпугнуть. Олаф выпускает его из глотки, словно сам стал драконом. Эльфы визжат от боли, а в воздухе пахнет горелым мясом. Ветра Кин беснуются, чувствуя этот запах — мести, хоть какой-то платы за предательство. Олафу плевать на символизм, главное, чтобы люди продолжали верить и идти вперед. Но в трущобах остается еще по меньшей мере десяток бойцов. Когда имперские маги начинают обстрел с крыш, Олаф понимает, что нужно двигаться быстрее. Не смотреть по сторонам. Совсем близко к цели, там где раньше сиротка продавала цветы, он видит затоптанных детей. Девочка с корзинкой горноцветов среди них. Дюжина молодых ребят, да косматая гончая — все, кто добирается с ним до заветных ворот доков. Остальные засевают собой переулки, сраженные вражескими стрелами и мечами. Корабль уже ожидает их — приказ подготовить его был отдан заранее — но Олаф не спешит. Выдыхает, когда ворота вновь распахиваются, и отряд в синем, возглавляемый лично Ульфриком, спешит к причалу. Олаф подает своему королю руку, кратко кивает Ралофу — и лишь потом замечает, что с ними нет ни одного ярла. — Планы изменились, — отвечает Ульфрик на незаданный вопрос. И Олаф принимает ответ как должное. Времени оспаривать нет. — Уходим. Трубя команду, Олаф старается не смотреть на берег. Не смотреть на горящий Виндхельм. Они вернутся. Как весна, как ветра Кин в синих парусах с медвежьими мордами. Вот только небо над Виндхельмом красное, как стяги драконьей империи.

***

К утру они уже далеко. Облака дыма и силуэты городских стен не больше резной фигурки на ладони. А чистый морской воздух помогает раздышаться и больше не кашлять от пепла. Олаф стоит на носу и пытается подчинить себе ветер. Получается не сразу. Слишком много сил ушло на отступление. Внутри все еще бурлит огонь, и просто так сменить его воздухом не сможет даже он. Выход один — успокоиться. Радоваться уже тому, что Ульфрик с ними, а война не проиграна, пока он жив. — Туллий сдох, — с улыбкой, но без особой радости, сообщает ему король. — Я зарубил гада, когда мы отступали из дворца. Олаф кивает. И вдыхает глубоко. Оба понимают, что смерть имперского генерала не к добру. Что теперь его легион станет мстительной сворой с бешеной сукой Рикке во главе. Но ничего уже не поделать. — Почему ты был один? — Олаф спрашивает прямо, как привык. Из всех командиров Ульфрика он — последний. От вопроса король мрачнеет. Сжимает зубы. И оглянувшись по сторонам, кладет руку на плечо Олафа, привлекая ближе. Шепчет: — Я избрал новую стратегию. Ярлы остались на большой земле, чтобы присягнуть имперцам и разобщить их ряды изнутри. Мы будем дожидаться их сигнала на Роскрее. До нее при нашей скорости и хорошей погоде всего три дня ходу. Местные ставленники давно хотят сбросить ярмо Хаафингара, так что местный старейшина согласился нас принять. Что скажешь? — План рискованный, — честно говорит Олаф. — Но что нам еще остается? За их спинами раздается собачий лай и звонкий мальчишеский смех. Юнец, прибившийся к ним в Торговом Квартале или уже в доках — Олаф плохо помнит — кормит своего пса вяленым мясом. Дразнит, кружится, как снежинка на ветру, и хохочет. Чисто так, весело. Олаф замечает, как лицо Ульфрика становится светлее. — Вот, что нам остается, друг мой, — король указывает ладонью на юнца. Тот, обняв пса, падает на палубу и его пшеничные волосы выбиваются из пучка, укрывают волнистыми прядями вытянутое лицо. А пес лижет хозяину шеки и нос, — жить простыми радостями и бороться за них. Этот парнишка всю ночь налегал на весло так, словно обрел силу четырех великанов. Спасал своего пса и братьев по оружию. Понимал, что от него зависит мало, но все равно боролся. Эй, парень! Юнец мигом отпускает пса и резво подскакивает на ноги, на ходу собирая волосы назад в пучок. Его одежда мирская и богатая — не тяжелая кольчуга Плаща Бури и не грубо сшитые шкуры, какие носят истмаркские охотники — вышитая узором инея рубашка и ладный кожаный дублет. На поясе висит кинжал. Должно быть, сын какого-нибудь зажиточного торговца, решивший, что может послужить своему королю. Олаф видел много таких. Не часто они проживали больше недели. Этот, очевидно, живучий. Подходит к ним, склоняет голову, прижав кулак к груди. Ульфрик кивком разрешает ему поднять взгляд. — Как тебя зовут, парень? — Нокки, мой король, — голос у юнца высокий, певчий. Таким хорошо завлекать людей в лавку, взглянуть на товар, но на войне он быстро грубеет. — Нокки из Айварстеда. Я рад сражаться подле вас. И Ползун тоже. Собака поглядела на Ульфрика и подала голос. — Славный пес. Вы с ним еще вернетесь в Айварстед, Нокки, — уверяет Ульфрик, и Олаф знает, что он искренен. — Слово короля. В голубых глазах юнца плещется благодарность, на которую Олафу почти невыносимо смотреть. Он прошел с Ульфриком три года кровавого месива, политические игрища имперских наместников, сожжение Вайтрана и гибель известного миропорядка. Он точно знает: Нокки из Айварстеда уже мертвец. Даже если им удастся добраться до Роскреи. Олаф снова обращается к мыслям о пути. К ветрам, что несут их вперед. От него самого тоже зависит мало, но он попробует поступать правильно и на благо борьбы за свободу. Не знает и не хочет знать, как может быть иначе. Стихия воздуха, наконец, дает слабину и подчиняется. Мягкий ход по волнам успокаивает его еще больше. Олаф вспоминает, как в детстве отец часто брал его на рыбный промысел, и те моменты были радостными. Для полного счастья маленькому мальчику хватало поймать крупную рыбину и похрабриться перед отцом, строя рожи хоркерам. А потом одной суровой зимой в мальчике пробудился магический дар. И строгая высокая эльфийка в мантии школы Разрушения забрала его в огромный замок на отшибе. С тех пор Олаф ненавидит эльфов. — Ты о чем задумался, Довакин? — бодро спрашивает Ралоф, вставая рядом. — Не о Роскрее ли? — Ты бывал там? — вопросом на вопрос отвечает Олаф, стараясь не особо отвлекаться от ветров. — Я нет, но Гердур была. Еще до войны. Говорила, что там не так уж и плохо. Люди нормальные. Не замученные Империей. Зуб даю — они хотят, чтобы так было и впредь, а потому пойдут за тобой и Ульфриком, если позовете. — И много из них поляжет даже не за свою землю? Олафу дурно от своих слов, но он не будет лгать. Не Ралофу. Сомнений в нем сейчас больше, чем веры, а без неё играть героя из легенд нельзя. — Но это их земля! — горячо возражает Ралоф. — Все, что подарила нам Мать людей — не важно вода то, или суша — наша земля. И все мы ее дети, какие бы цвета не носили. — Хорошие слова, старина. — Ага. Не благодари, — Ралоф легко хлопает его по плечу, одним лишь этим хлопком выбивая всю мрачную дурь. — Надо же тебе чем-то голову забивать, кроме своих Криков. Олаф хочет высказать то, что давно накипело. Открыть позорный секрет сейчас, когда на него не обращены сотни глаз. Но ветра под его пальцами резко меняют направление, а волны начинают безумно биться о левый борт корабля. Невиданная сила несет их прочь с намеченного курса, разворачивает назад к Тамриэлю. Оставив непокорную больше стихию, Олаф спешит на корму, только чтобы увидеть имперский корабль меньше чем в миле от их собственного. На борту точно есть маг Разрушения. Он знает, чувствует, как тот умело сплетает чары на воде и ветре. Этот же маг наверняка скрыл погоню от самого Олафа. — Нам надо оторваться от них, — кричит он команде. — Давайте же! Уйдем как можно дальше от их мага и сможем избежать столкновения. — Не проще ли, наоборот, подпустить их ближе и просто пристрелить колдуна? — берется за оружие долговязый лучник. Олаф качает головой. — Промахнешься. Эта сволочь контролирует ветер. — А ударить по нему Криком не можешь? — Нет, — отрезает Олаф. — Почему? — голос Ралофа сквозит недоумением. — Если это избавит нас от хлопот, то почему не попробовать? Остальные мигом подхватывают его вопрос. Только Нокки и его пес стоят в стороне, будто и не замечая никого вокруг. Ульфрик вовремя вступается за Олафа. Берет руководство на себя. — На Роскрее, на наше счастье, не будет драконов. Но значит, не будет и новых душ для подпитки Голоса. Довакину необходимо сохранить все силы, что у него пока есть. Война далека от завершения. Олаф незаметно отступает к правому борту, опускаясь на колени перед Ползуном, чеша псу за ухом. Ему кажется, что тот смотрит на него с сочувствием. Ульфрик же сбрасывает с себя медвежью шубу и сам садится за весло. — Попробуем поднажать и оторваться, парни. Держим курс на те скалы. Имперские корабли слишком неповоротливы, чтобы проскочить между ними. Судно идет с трудом. Сквозь наложенные на воду чары и рвущий парус ветер, ему едва удается выполнить маневр. Имперцы настигают их уже у самых скал. Их маг с особым удовольствием насылает на море туман. А затем мир вокруг вновь озаряется пламенем, оглушая Олафа. Он сам не понимает, почему не может двигаться, только смотреть и слышать. Кто-то на корабле кричит. За криком следует ту'ум Ульфрика, но туман становится только плотнее. Что-то с огромной силой ударяется о левый борт — имперцы решили идти на таран. Олаф помнит, что у их кораблей носы заострены и окованы металлом. Удар. Затем еще один. И вот проклятые имперцы уже перебрасывают через борт «ворон», связав оба корабля смертельным узлом. Их тяжелые сапоги стучат по дереву. Первый солдат лихо запрыгивает на корму. Шерсть пса под пальцами кажется необычно мягкой. Лицо его хозяина — в той же степени необычно спокойным, только малость раздраженным. Посреди творящегося безумия Нокки сидит на промасленных досках, скрестив ноги и недовольно поджимает губы. Олаф не понимает его спокойствия. Он уже ничего не понимает, когда вдруг чувствует прилив сил, приходит в себя, берется за меч и идет сражаться. Легионеры чудятся сделанными из соломы тренировочными мишенями. Разрубить здесь, отсечь там, выпотрошить, разрезав низ живота. Не встретить почти никакого сопротивления. Боевой раш охватывает его, уносит далеко за пределы здравой мысли. Есть только враг, его плоть, его кровь, сталь и магия в собственных руках — битва. А время как кисель, как студень, как смола, в которой завязли все, кроме Олафа, странного парня и его пса. — Вечно вы все усложняете, — говорит Нокки, улыбаясь. От этой улыбки у Олафа все сжимается внутри, но он понимает, что живых имперцев вокруг больше нет. Что у них появился шанс убраться отсюда. И все это благодаря юнцу. — Ты маг? — Что-то вроде, — подмигивает он все с той же едкой улыбочкой. Олафу странным образом хватает и этого объяснения. — Почему стоим? Кого ждем? — Ульфрик! — король, застывший над телом сраженной имперки, реагирует не сразу. Олаф бьет его в плечо, стараясь вернуть в чувство. С третьей попытки получается. — Ульфрик! Ты слышишь меня? Нам надо немедленно уводить корабль отсюда! Словно по шелчку пальцев, время восстанавливает свой ход, и Плащи Бури налегают на весла, стараясь как можно быстрее уйти от вражеского судна и скал, зажавших его в тиски. Олаф слышит, как камень царапает щиты на бортах и не может нарадоваться, что вновь видит небо. Серое, холодное, родное.

***

Спустя три дня берега Роскреи по-прежнему не видно. Олаф наблюдает за птицами. Розовые чайки подлетают совсем близко к кораблю, словно и не боятся людей, но заслышав лай пса, спешат скрыться из виду. Чудные они, эти чайки, но явно чувствуют беду. Ульфрик уверен в обратном. Его одолевает чувство, что Роскрея уже близко и причин для паники нет. Такая уверенность заразительна. Но Олаф привык верить своему королю. Делить на двоих правду и тайну, победы и поражения. Потому каждый раз, когда чайки стремятся сесть на бортик, он зовет Ползуна. Пес нравится не ему одному. Вся команда в восторге от него. Задорный, ласковый Ползун разбавляет их посеревший мир. — Ты опять ушел в себя, Довакин, — с волнением подмечает Нокки. Олаф вздрагивает, не помня как юнец подошел. Видимо, действительно задумался. Но Нокки об этом знать не обязательно. К нему самому накопилось много вопросов. — Как ты это сделал? — юнец недоуменно вскидывает брови. Олаф поясняет: — С имперцами. Как ты заставил время замереть? Нокки этот вопрос явно не нравится. Он снова улыбается. Как понял Олаф за прошедшие дни, улыбается этот тип только когда его что-то не устраивает. — У всех на этом корабле есть свои тайны, Довакин, — он лениво свешивает руку в туман. Молочные волны обволакивают тонкие, длинные пальцы. Улыбка медленно сходит на нет. — Давай договоримся: ты не спрашиваешь меня о моих, я не докучаю тебе твоими. Как по мне, довольно честная сделка. Олаф смотрит на протянутую ему ладонь. Ему кажется, что по ней все еще ползают волны тумана. Но видение пропадает быстро, не оставив и следа. Ладонь у Нокки теплая, узкая, с нежной, чуть желтоватой кожей, и идеально подстриженными ногтями. Не человеческая, но и не эльфийская. Олаф думает, что не хочет ее отпускать, когда юнец сам разрывает рукопожатие. — Ладно, не трогаем друг друга. Но скажи мне вот что, Нокки — где мы, даэдра нас побери, находимся? С минуту Нокки молчит. Взгляд его мечется в поиске ориентиров, но, похоже, ничего не находит. Вокруг лишь ледяная дымка тумана. И небо заволокли тучи. — Хотел бы я знать.