Сделка с ветром

Во снах Ралофа заливается надменной трелью красавица Камилла Валерия. Огнем горят ее яркие очи, губы алые, и кожа смуглая, нежная даже на вид. Он хочет ее себе в жены, хозяйкой в дом, что он построит для их детей. Ему снится один погожий денек в Ривервуде, когда солнце, желтое, как цыпленок, было высоко. Речка несла теплую прозрачную воду на запад. Предгорья пьяно пахли вереском. А имперка выплясывала на его гордости. В тот день он застал ее на берегу реки среди подруг. Вместе они плели венки, ворковали о чем-то девичьем. Налюбовавшись вдоволь на ее улыбку и смуглую шейку, подставленную солнечным лучам, не таясь подошел. Позвал Камиллу с собой на мост, да прямо там и сознался. Подарил резную фигурку — дракон укрывал крылом медвежат. Долго пытался объяснить, насколько мила ему имперка, и что стремление его ясное и честное — не просто под юбку залезть, а жениться. Ответ Камиллы был по-драконьему жестокий. — Что ты себе надумал, лесоруб? Чтобы я, в своих шелках и жемчугах, да за тебя замуж?! То еще счастье — век провести в грязи и опилках. Но нет уж, ждут меня столичные женихи! Мне уже и платье новое сшито — бретонскими тканями, красное, точно герб Солитьюда. Буду в нем на званых ужинах у императорской кузины высиживать. А ты, медведь, больше не смотри на меня. Негоже чужое богатство глазами облизывать. Красавица взмахнула смоляными кудрями и ушла — легконогая, позабавленная — рассказывать своим подругам о ралофовой глупости. А он так и замер. Ни рот закрыть, ни шагу ступить не мог. Понимал, что все пропало. К вечеру подаренная Камилле фигурка была втридорога продана в лавке ее брата, а все женщины в деревне потешались над Ралофом. Все, кроме одной. Гердур привела его домой, налила ему желудевой настойки и накормила горячим супом. Смотрела с жалостью на брата-дурака. А как ей — счастливой жене и матери — еще было смотреть на него? — Да сдалась тебе эта ряженая горлица? — утешала сестра. — Вокруг вон сколько ладных девок. Ты парень молодой, рукастый и при деле. Да любая только рада будет такому амулет Мары на шею нацепить. Ралоф рад был бы послушать ее. Вот только ему не нужна была любая. А Камилла не горлицей, а драконицей заключила его в храме на горе, как раба и жреца. Не будет ему без нее покоя. Только с ней. Потому он допил свою настойку и решил, что брать будет силой, как трофей. — Пора мне снова в Виндхельм, сестрица. Напою Кин имперской кровью — может, и отпустит меня напасть. И даже последний вечер в Ривервуде был теплым. Красноватое солнце неспешно заходило. Ралоф пообещал себе не скучать и вернуться с дарами к невесте. Эльфийскими шелками и каменьями императорской кузины. Тогда Камилла бы сама попросилась в его «медвежьи» руки и под голодный взгляд.

***

Ралоф просыпается от холода и видит над собой серое небо. Солнце — пустая яичная скорлупа — висит над черной водой. Он поднимается и идет сменить Бьора Лучника за веслом. Спустя сто поворотов весла они меняются назад — Бьор гребет, Ралоф плетет корзину для рыбы. На борту есть сеть, старая, не раз перевязанная, но теперь это их единственный источник пищи. В этих хлопотах проходит весь день. Ралоф насчитывает уже седьмой такой день с тех пор, как они оторвались от погони. По рассказам Гердур и моряков они уже дважды должны были причалить к Роскрее, но ее все не видно. Ничего не видно, кроме серого неба, белого солнца, черной воды и тумана. Ульфрик все ищет верный курс. Плюется на имперскую ворожбу, но обещает, что она не будет сильнее нордского духа. Когда становится совсем худо, его новый помощник с хитрыми лисьими глазами затягивает песню-молитву к Кин. От нее сразу легче на душе, ведь следит за ними богиня-мать. Ее служанки — чайки — следуют за кораблем неотступно и резво. Кружат над единственной мачтой, загоняя ветер в парус, когда тот не опущен. Во время ловли или сна. Вот только поутру у Ралофа одно и то же чувство, что несут их молитвы хитреца Нокки куда-то не туда. И пусть курс сменился уже не раз, все одно — с каждым новым утром поветрие холоднее. — Тяни! — командует бойцам Олаф, и сам покрепче хватается за сеть. — Тяни! Поднимай! Сегодня у них большой улов. Такого хватит на несколько дней, если не повезет добраться до места раньше. Ралофу кажется, что всю выданную Кин военную удачу они потратили на бегство из Виндхельма. Теперь им везет только на еду да Довакина. Огонь Олафа греет, но не обжигает их, не вредит кораблю, но запекает рыбу в два счета. Олаф дарит людям надежду и пример для подражания. Олаф верит, что они куда-то выплывут. Люди тоже верят. Только не в спасение — в Олафа. И чем крепче их любовь к Довакину, тем злее и коварнее взгляды, бросаемые на Ульфрика. Ралоф видит, слышит, все понимает, но не находит в себе силы рассказать обо всем королю. А вдруг он ошибается? Вдруг наговорит на своих братьев? Тогда в смерти ему не знать Совнгарда. Ралоф задумчиво сплевывает на палубу и делает еще один узелок на корзине. Занятие бабское, но баба среди них всего одна — Нильсин Расколотый Щит, а плетение помогает собрать мысли в кулак и помочь хоть каким-то делом. Нильсин говорит, что у него получается точно не хуже, чем у ее сестры. На веслах сегодня по трое с каждой стороны. Бьор, Дагню и Каппи — по правому борту. Хелмод, Кинвард и Шорлейв — по левому, в двух шагах от самого Ралофа. Эти трое шепчутся тише, чем ветер в штиль, но он все равно слышит. Уши Ралофа — не лесоруба, но охотника и следопыта. Он сразу понимает, что в речах их кроется недоброе. — Он нас погубить решил, зуб вам даю. Говорит: «плывите, гребите», а сам не знает, куда. Вы ту Роскрею в глаза видели? Я нет. Но не может она быть так далеко на севере. Не может, троллья кровь! Или проскочили, или он вовсе туда не собирался. — Он от Рикке бежит, чего ж тут непонятного? Оставил бабу без имперского хозяйства, она теперь его даже из Совнгарда достанет. — Если Медведь попадет в Совнгард… — Ты о чем это, Хелмод? — Да о том, мужики, что засиделся он в главных. Войну просрал. Сбежал, как побитая собака. Добро, хоть мира не стал просить. Другое дело — Довакин. До последнего меча воюет. Галмара вытащил при Вайтране. Ни минуты без дела не сидел. Из Виндхельма нас вывел. Скинуть бы Ульфрика за борт в потемках, а утром спросить Олафа — как, мол, быть? Куда идти? Что делать? Он башковитый. — Брешешь, нам одна дорога — в Виндхельм, имперцам сдаваться. С Довакином или без. Но правда в том, что с дохлым Ульфриком нас хотя бы слушать станут. — С плененным еще больше. Может, даже к женам вернемся не босыми. — Думаешь, Олаф одобрит? — Сам сказал — он башковитый. Понимает ведь, что это восстание не про Ульфрика и его корону, а про свободный Скайрим. Надо будет — в ноги имперцам упадем, подкопим силы, и потом снова воевать. Уже под Олафом. Довакин — это вам не шишки. Сами императоры в старину были Драконорожденные. Это что-то да значит. Ралоф не подает вида, что слышал их. Тихонько доплетает корзину и идет к Ульфрику. Застает короля на носу, глядящим вперед. — Что-то видно? — спрашивает без волнения в голосе. — Только воду и небо, — по-братски улыбается ему Ульфрик. — Не переживай, дружище. Кин ведет нас к тихим берегам. Я уверен. — А я тут… — Ралоф запинается, сжимая в руках корзину. Смотрит на гребцов, затем снова на Ульфрика. — Смотри, что сплел. Не давая королю времени на удивление, подступает ближе и наклоняется к самому уху. — Тебя хотят предать. Вон те трое, — Ралоф качает головой в сторону заговорщиков. — Хелмод, Кинвард и Шорлейв. Все трое из-под Виндхельма. Или утопят, или сдадут имперцам. Сам только что слышал, как шептались. Ульфрик кривит губы, но ничего не говорит. Ралоф кивает и отходит, поставив корзину у борта. Следующие сто поворотов весла он сидит, рассматривая засушенный вереск. Эту веточку когда-то обронила Камилла. А он подобрал и с тех пор носит с собой. В мешочке у сердца. Как дурак. Отдать бы вереск ледяной воде, да забыться. Вот только кто Ралоф без Камиллы? Он вздрагивает и чуть не выпускает веточку из пальцев, когда Ползун с громким лаем бросается к нему, припадает к доскам, высоко задрав хвост и не сводит огромных желтых глаз с вереска. — Ты бы лучше кинул, а то он не отстанет, — без намека на веселость говорит Нокки. — Не могу, — ворчит Ралоф, пряча сокровище за пазуху. — Это память о любимой. Ползун прижимает уши, а Нокки неожиданно резво отгоняет пса и садится рядом. — Что ж с ней стало? Умерла? Изменила? Разжирела? Ралофу хочется влепить наглецу меж глаз, но почему-то он просто говорит: — Она из имперцев. Но всю жизнь у нас прожила — в Ривервуде. Так что любой нордке еще фору даст. — Ривервуд — милое местечко, — Нокки подпирает острый подбородок кулаком и задумчиво продолжает: — И что же? Тебе приказали прирезать такую неблагонадежную соседку? Ралоф изумленно поворачивается к нему. Пару мгновений смотрит в хитрые, с лисьим прищуром, глаза, силясь понять, шутит паренек или всерьез думает, будто можно прирезать свою любимую. Так ничего и не поняв, просто мотает головой. — У нас никак не сростается. Не только из-за войны. Она хочет богатой жизни в Солитьюде. Считает меня простаком. Нокки фыркает. Опять же, как лис. — Женщинам всегда нужно только одно — успех. Был бы ты мародером… или бардом… — Да был у нас один бард. Свеном звали. Вился вокруг нее, песенки свои пел. Только не работало это нихрена. — Ясно, значит не деньги, — Нокки снова задумывается на пару поворотов, дует губы, задирает глаза к небу, словно ему интересно его, неба, мнение. — По крайней мере, не такие, что можно заработать в вашем селе. Тут бы тебе правда в Солитьюд податься. — А я бы и дошел! — Ралоф ударяет кулаком по колену. — Вместе с Ульфриком и прочими Плащами. Но не судьба. Не сейчас. — Сука эта твоя судьба! Метит свои нитки и сплетает себе на потеху. Никакого расчета, баловство одно. Ну и кто по-твоему виноват, что не дошел ты до Солитьюда, в Ривервуд не вернулся героем и не живешь себе счастливо с… — Нокки щелкает пальцами, прося подсказку. — Ее зовут Камилла. Камилла Валерия. Да не знаю я, кто виноват! А разве кто-то должен быть? — Виноватый есть всегда, — жестко отрезает Нокки. — Откуда знаешь? — Ралофу начинает надоедать этот разговор. Зачем он вообще открылся юнцу, который и в жизни вовсе не смыслит? Ответ его удивляет. — Я тоже однажды влюбился, — смущенно шепчет Нокки, оглядываясь по сторонам. Ралофу смешно и горько от его признания. Он помнит, что первая любовь всегда жестокая и неловкая. Она делает человека дурным, забивает голову глупостями о цветочках и «подвигах», разочаровывает неумелыми поцелуями и пыхтением в поле под ржанье скотины. И об этом юнец вспоминает с довольной улыбочкой на лице? — Что, много красивых девчонок в Айварстеде? — зачем-то спрашивает Ралоф, но Нокки уже замечтался. Подставил лицо морозному ветру, прикрыл глаза. На длинных ресницах осели снежинки. — Она была самой красивой. Легкой, как перышко. С кожей белой, как хорошая бумага, и волосами красными — точно свежая кровь. А глаза… ее прекрасные глаза… это небо никогда не будет таким же голубым! Она смеялась бурей и целовала с рвением хищной птицы. А в постели мы могли вынуть друг из друга души и даже не заметить, — прежде чем Ралоф умудряется понять, о чем он говорит, парень резко вскакивает, принимается расхаживать по палубе. Он кажется взбудороженным чем-то, даже злым. Сложно поверить, что они все еще говорят о любви. — Она понимала меня как никто! Была моей удачей, моим партнером! Сколько мы могли бы сделать вместе! Как мы были бы счастливы, если бы не одна подлая сделка! Одно глупое согласие с ее стороны! А все ее муженек — эта бессердечная скотина! Скажи, Ралоф, ты меня понимаешь? Есть ли между тобой и Камиллой кто-то, кто вам постоянно мешает? Ралоф задумывается и понимает только, что Нокки-то прав. Что отказы Камиллы и не ее вовсе, а жадного торгаша Лукана, для которого родная сестра — еще один товар. Выгодно выдать Камиллу замуж — единственный шанс перебраться в Солитьюд. А Камилла любит Ралофа, всегда дарит ему венки на праздники, улыбается и смеется с его шуток. Наверняка рыдает после каждого грубого слова и взгляда, что приходится бросать по наказу брата. Бедная его любимая… А он, дурак, и не подумал! Ну ничего, еще встретят Ралофа берега Скайрима и родной Ривервуд. «Бессердечная скотина» Лукан ответит за все, а Камилла станет хозяйкой лавки. И будут у них с Ралофом детки — маленькие медвежата. Он еще расскажет им, как спас их маму. Нужно только найти верный курс. Нокки смотрит на него выжидающе, немного недовольно, и до Ралофа доходит, что парень вправду ждет ответа. — Брат у нее есть. Тот еще проныра. Но я с ним разберусь, — он встает и протягивает Нокки руку, отмечая, что хватка у хилого парнишки покрепче, чем у многих знакомых Ралофу торгашей. — И ты не сдавайся. Даст Кин — дождется тебя ясноокая краса. А муженька ее сразу по яйцам бей. — Лишь на Кин и уповаю, — со стальной серьезностью говорит Нокки. Ралофу нравится — с такими братьями по оружию, как этот юнец, ему и во льдах не страшно. — Идем. Наша очередь грести, а я еще не покормил Ползуна. — Он что, и рыбу ест? — удивляется Ралоф. — Поверь мне, эта псина всеядна. Оба смеются. Ралофу становится чуть теплее.

***

Очередной сон — горячее лето и запах скошенной у берега травы. Журчание воды в реке и шелест листвы. Голые смуглые плечи Камиллы. Солнце и вереск в ее волосах. Ловкие пальчики, переплетающие лиловый горноцвет с лавандой и пасленом. Она тянет цветы из корзинки. Нежно, стараясь не помять стебли, соединяет их, заправляя кончики в готовый венок. Закусывает губу, оценивая работу. Улыбается, довольная собой, и спускает венок на воду. Берется за новый — снежноягодник, Слезы Кин и красный горноцвет. Несмотря на жару, на алых ягодках холодеет иней. Жесткая и мерзлая выйдет корона для неназванного короля. Камилла легко справляется с гибкими ветвями — те в ее ладонях податливее глины — но царапается о неровно срезанную кору. Охнув, слизывает выступившую каплю крови. Добавляет к снегоягоднику красные цветы. И тут же выбрасывает венок в бурную реку. Третий — Ралоф точно знает, что он последний — она плетет с закрытыми глазами. Этот венок — язык дракона и желтый горноцвет, несуществующий среди смертных, мертвый цветок небесной обители Шора. И он готов и отправлен в поток прежде, чем Ралоф подходит к любимой. Кожа Камиллы холодная, словно сама Кин расцеловала плечи, острые ключицы, пышную грудь, обняла тонкий стан, растрепала своими ветрами черную косу. А она все жаждет новых поцелуев. Льнет спиной, бесстыдно откидывает голову Ралофу на плечо, моляще стонет. Ему хочется прижаться к ней в ответ, согреть, остаться навсегда в тепле и радости. Но сон качает из стороны в сторону, и птицы начинают кричать человеческими голосами. Ралоф в страхе распахивает глаза. Вокруг него темно и так холодно, что стучат зубы и колеют щеки. У левого борта кто-то стоит. Широкие плечи, шуба на них, в скупом свете луны блестит ярлов венец. Ульфрик отбивает по дереву нервный ритм, а за бортом плещется рыба. Рыба ли? Звук слишком громкий. После сна все кости болят, но Ралоф встает и подходит к королю. Ульфрик не поворачивается, не сводит глаз с воды, но на губах его улыбка. — Не спится, Ралоф? — с беспокойством спрашивает он. Выдыхает. — Мне вот тоже не до сна. Я думал о твоих словах и о нашем курсе. Неправильно все это. Кин ясно дала понять, что мы плывем не туда, куда нам надо. И вот, что я тебе скажу: к даэдра Роскрею! Хватит бежать! Мы отправимся дальше на север, к Матери Людей, и она сокрушит эльфов вместе с их прислужниками имперцами. И теми нордами, что не готовы принять меня как своего короля. Ты веришь мне, Ралоф? — Да, мой король, — Ралоф отвечает без сомнения. Он пошел бы за Ульфриком даже на дно. Воды Моря Призраков черны. Редкие льдины, замеченные еще утром, белые. Но в черной воде Ралоф легко замечает венок из снежноягодника, Слез Кин и красного горноцвета. А за ним — лиловый венок лаванды и паслена. И желтые цветы драконьего языка. Кувшин его сна проливается в явь, и Ралоф моргает, пытаясь сбить навождение. Цветы только пестреют. — Пойду-ка я досыпать, Ульфрик. Завтра долгий день. Даст Кин, куда-нибудь да приплывем. Ульфрик наконец поворачивается и хлопает его по плечу. На корму Ралоф возвращается тихо и осторожно. Глаза уже привыкли к темноте. У правого борта что-то бормочет себе под нос Олаф. Его сон никогда не бывает крепким — это Ралоф узнал еще под Нойградом. Тогда им пришлось делить один спальный мешок на двоих. Теперь друг спит без него — отдал Нокки и его псу. Прислонился к корзинам с рыбой, наплевав на запах, и небось уже бродит по Лесу Снов. Ралоф переступает через Нокки, стараясь не задеть ни его, ни Ползуна. Парень и псина спят обнявшись, вжавшись друг в друга, иногда подрагивают от холода. В Айварстеде, посреди золотых лесов Рифта, почти так же тепло, как в родном Ривервуде. Только вот Ралоф всю жизнь воюет, а у Нокки этот поход точно первый. Непривычно ему, бедолаге. И что он вообще забыл в Виндхельме во время осады? Ползун жалобно скулит во сне. Кажется, что его скулеж можно сложить в слова. Но только кажется. Наверное, Ралоф слишком устал. Он бесшумно залезает в свой мешок и дергает шов, поворачивается. Напротив должен лежать Кинвард. Но его нет. Нет и Хелмода. И Шорлейва. Троица трусов просто исчезла с корабля. Плеск волн за бортом уже не такой громкий.