Сделка с ветром

«Кин, убереги меня в битве. Укрепи мой щит пред вражьими стрелами. Направь мою руку с мечом, чтобы та разрубила драконий хребет». Каменные лица гномов смотрят на него с укором. Их город погибает под ударами имперских военных машин, а человек молится своей богине о защите. Ульфрик бы ответил им, если бы мертвецы могли слышать. Ответил бы, что их город стоит на ее земле. Вокруг него бойня. Кровь уходит в каналы. Нордская кровь в воду Скайрима. — Держать строй! Сомкнуть щиты! Тесни их к стенам! Ульфрик кричит, не боясь, что голос сорвется. Его глотку закалил ветер на вершинах гор, его язык — буря. И даже шепот теперь громче раскатов грома. Но разве этого хватит, чтобы победить? Его дружина — юнцы с первой порослью на щеках. Но Ульфрик единственный, кто согласился помочь ярлу Предела защитить столицу его владения. Оставив Путь. Потому что если имперцы победят, то заберут все. Не только серебро, за которым пришли. Не только гномьи куклы. Они заберут Лиса. Заберут Ястреба и Сову. Заберут Мотылька и Волка. Заберут Кита и Медведя. Оставят Змея. Обманщика. Глупые, ничего не знающие дети рабов. Испугались колдунов в черных робах, и взмолились о покое в смерти. С тех дней только и знают, что смерть. Рожали от змей в старину. Жили с ними холодную, скучную, медленную, точно змеиное шипение, жизнь. Ныне змеиными кольцами обвивают свои могилы. Не помнят, что могилы те есть только потому что Змей привязал людской век к ходу зим. Оставят Дракона. Пожирателя. Безмозглые, продажные эльфьи шлюхи в красном. Нагляделись на золотых ящериц, и не думая, решили повторять. Вот только эльфы от рожденья своего — драконьи дети. Им начало мира, подаренное Лисом, было не всласть, а конец оказался мил. Кличут его каждым словом и шагом. Людям же, детям Шора и Кин, о Драконе молчать бы. Каждому ребенку Скайрима о том с малых лет твердят. А имперцы забыли. На флаги свои нашивают драконьи образа, в рубинах его вырезают, выбивают в камне, рисуют на щитах. Со щитов Истмарка рычит Медведь — друг и защитник Лиса. Только раз подвел он его, но больше никогда. Медвежьи щиты крушат имперские кости. И воины молодого тана Виндхельма упиваются криками врагов. Когда второй отряд противника ударяет в спину — Ульфрик рычит. Выдергивает нож из бока. Пошатываясь, сплевывает красную слюну на гномий камень. Из последних сил рубит мечом мальчишку-легионера. Тот падает со второго удара. Кожаный шлем сваливается с головы. Светлые волосы, застывшие голубые глаза. Кожа белая, как облака матери-Кин. Не имперец, норд. С меча Ульфрика капает кровь. Нордская кровь в землю Скайрима. *** С самого утра становится понятно, что день будет погожим. Ветра спокойно дуют в парус, волны слегка покачивают корабль. Чайки, розовобрюхие любимицы Ползуна, заигрывают с рыбой в корзинах, и с Плащами, поставленными ее сторожить. Подлетают, садятся на бортики корзин, осторожно клюют и исчезают прежде, чем люди успевают хоть что-то предпринять. Ульфрик не злится на птиц. Северные воды пока богаты рыбой — на всех хватит. А на Атморе Плащи Бури отведают угощений со стола Матери Людей, и навек забудут о голоде. Делить трапезу с птицами — посланницами Кин — их долг. Устав от гребли, все его воины собираются вместе. Рассаживаются на спальные мешки вокруг Олафа, и смотрят, как на магическом пламени поджаривается рыба. Вовсе не ненавидят. Не опасаются. Сейчас магия Олафа для них родная, дарящая тепло. Так было не всегда. Ульфрик помнит, как мальчишку чуть было не закололи при попытке пересечь мост Виндхельма. Он шел, разгоняя непогоду вокруг себя мерцающим щитом. Тогда руку стражника остановил только приказ ярла — не трогать путника. Сам не понимает, почему так сделал. Что-то в мальчишке показалось ему знакомым. Дерзость, напористость, стойкость… Парень был нордом, хоть и с магией в жилах. А норды, настоящие, без имперской чешуи в голове, тогда были нужны. Не ошибся, понимает Ульфрик сейчас. И радуется за Олафа. Вместе они многого добились. Добьются еще большего. А все, кто думает, будто Олаф способен предать своего короля… Плащи смеются, слушая очередную байку своего героя. Про то, как он входил в пещеру на Глотке Мира, и что там видел. Ульфрик может прочесть эту историю с губ своего Довакина. И точно знает о сути видения. «Я видел пасть крылатого змея Империи под своим сапогом и павшие в снег легионы». Нильсин Расколотый Щит забирает из пламенеющей руки прожаренную рыбу, передает одному из воинов. Обняв Олафа за шею, устраивается на его коленях. Она единственная, кто надеется, что в завтрашнем дне есть место не только войне. А потому всегда сражается в первом ряду. Так и встретилась с суженым. Ульфрик усмехается в бороду. Помнит еще материнские сказки о том, как Кин ветрами сводит будущих супругов. «Точно корабли с землей» — так говорила матушка. Своей землей Ульфрик избрал Скайрим. Для иного его сердце закрыто. Может, потому его воины стремятся к Олафу? Он больше похож на одного из них. У него простые надежды, простые радости. И очень непростая борьба. Образ героя из народа прирос к нему промерзшими корнями. Вот только это лишь образ, мираж. Тень драконьих крыльев, отброшенная статуей на вершине монастыря. Как только перестает светить солнце… Ульфрик одергивает себя. Мысли в его голове кажутся чужими, подлым, мерзкими. Олаф его друг, его брат по щиту, его опора в борьбе с Империей. Он никогда не предаст, о чем бы не шептались ночами мертвецы. Не нужна ему Зубчатая корона. Сам отдал. Так с чего бы ему теперь сомневаться? — Только представился шанс, — буднично говорит Нокки, играясь с пером чайки. Ульфрик удивляется, как не заметил парнишку раньше. Сидит по левую руку от него, скрестив ноги, и водит пером по доскам. Словно пишет что-то. — Что говоришь? — Ульфрик переспрашивает, надеясь, что так просто совпало. Слова Нокки повторяют собственные мысли. — Я говорю, мой король, что перья у этих чаек чудесно подходят для письма, — Нокки протягивает ему перо, давая лучше рассмотреть. Оно и правда длинное, темное на опахале, с крепким стержнем. — Разве что выдрать их никак не получалось. Только представился шанс. Хмыкнув в ответ на объяснение, Ульфрик немного успокаивается. И правда, что он вообразил? Что купеческий сынок из Рифта может знать о планах Олафа? Какие вообще планы могут быть у того, кто верен их делу точно Шор — всем сердцем? В глубине черепа вновь что-то мерзко скребется. «Делу. Делу, а не мне». — Мой король, я хотел у вас спросить… — звонкий голос Нокки вновь вырывает Ульфрика из раздумий. — Вы верите, что на Атморе нас ждет Мать Людей? Ульфрика приятно удивляет знание мальчиком древних легенд. Он садится рядом с Нокки, смотрит, что тот успел вырезать на палубе кончиком пера. Незнакомые каракули. Точки, круги, черточки, значки с острыми углами. Ульфрику думается, что нечто похожее он уже видел прежде в Виндхельме. Вспомнить бы еще, где именно. — Я верю, Нокки. И верю, что в трудный час Кин нас не оставит. Мир, что она и Шор подарили нам, стремятся захватить враги. За притеснениями Империи стоят высокие эльфы с островов на западе. На востоке все давно подмяли под себя серокожие с их ложными богами. Они говорят, что владеют сердцем Шора, но как раз в это я не верю. Будь это так, они не погнали бы своих кочевников на наши земли. — За драконами тоже стоят эльфы? — неуверенно спрашивает Нокки. Ульфрик не знает, что ему ответить. И признаться в этом оказывается странно легко. — Драконы — та напасть, что приходит нежданно. И истока у нее нет. Но в чем-то ты прав. Если бы не эльфы, ничего бы не было. — Хорошо, что у нас есть Довакин. Если он справляется с драконами, значит и с эльфами сумеет, — Нокки с воодушевлением смотрит на Олафа и окруживших его Плащей. Улыбается. Верит герою, не королю. — Нам остается только положиться на него. Его слова хлещут Ульфрика по ушам морозным ветром. Для таких юнцов, как Нокки, это Олаф — спаситель Скайрима. Олаф — символ восстания. Олаф — избранник Кин, потому что они видели, как он сносит криком имперские построения и убивает чешуйчатых чудовищ. Олаф — проблема. Это Ульфрик понимает с остротой мысли и с болью в груди. Цепляет на лицо благородное равнодушие и хлопает Нокки по плечу. — Верно. Мы можем во всем на него положиться. *** Ночью Ульфрику не спится. Он думает о словах Нокки. Об Олафе, начавшем становиться угрозой. О Кин. Мать Людей ведет своего сына к победе. Путь тяжел, но Ульфрик знает, что на Атморе он найдет войско и ответы. От чего-то же Кин дала ему Голос, хранила в битвах и в пути, приносила удачу в управлении владением. Он нужен ей, а она нужна ему. Боги нордов не бесстрастные мудрецы, покинувшие своих детей. Они не мертвые короли, ставшие небесными телами. И не три тирана, по чьей вине Империя кинулись грабить Скайрим. Боги нордов перерождающиеся, дышащие бурей, имеющие много лиц. Кин выточит из синего льда бессмертное войско, встанет с Ульфриком плечом к плечу, как делала прежде. В былые, славные времена. Когда мир был молод и в нем не было драконьей Империи. Чайки тревожно кричат, паря над палубой. Их белые с розовым тельца хорошо различимы в свете северного сияния. Но почему же они летают так поздно? О чем пытаются сказать? Ульфрик поворачивается, боясь увидеть за спиной Олафа с ножом в руке. Знает, что тот желает его место, его корону и шанс наречься Исмиром. Олаф спит, прижав к груди Нильсин Расколотый Щит. Греется девичьим теплом. Его сон крепок словно в насмешку над измученным мыслями королем. Братья по оружию, соратники, будущие подельники Довакина, все похожи на него — безмятежны, недвижимы, тихи. Крики чаек не волнуют их. Краски северного сияния не слепят. Им не холодно и не голодно. Один лишь верный Ульфрику Ралоф ворочается во сне и бормочет. Что именно — не понятно. Должно быть, тревожится о семье. Устав наблюдать за командой, Ульфрик выдыхает, плотнее кутается в шубу и вновь поворачивается на правый бок. От представшего глазам вида сердце на миг замирает. На носу корабля, всего в пяти шагах от его мешка, сидит девочка. Вокруг нее кружатся десятки чаек. Неистовый ветер треплет тонкий белый сарафан. Девочка дрожит, обхватив себя руками, поджимает босые ноги, прячет лицо в волнах красных волос. А Ульфрик не может ни дернуться, ни закрыть глаза. Окоченевший, безмолвный, он может лишь наблюдать и слышать, как позади раздается радостный лай пса и быстрые шаги. Ползун по обыкновению разгоняет птиц, трется, бодается косматой головой в грудь девочки. Та чешет его за ухом, целует в лоб. Поднимает взгляд. Смотрит на кого-то, стоящего так, что Ульфрик может видеть лишь желтые детские ступни в хороших сандалиях. — Ты… — мальчишеский голос звучит неуверенно. Даже растерянно. — Да к скампу! Мальчик лет девяти, такой же кроваво-рыжий и легко одетый, кидается к девочке, отпихивая пса ногой. — Я так долго искал… За пределами мира, у эльфов, у ложных богов… — лопочет он сквозь всхлипы. — Так боялся, что ты… Ты меня не пускала! Почему ты меня не пускала?! Мальчик сжимает девочку так сильно, что кажется, будто та вот-вот сломается. Звук похож на треск льда по весне. Но девочка не обнимает в ответ. Ничего не делает. Только дрожит, застыв на месте ледяной статуей. Мальчик отстраняется, но не встает и не отпускает. Его пальцы впиваются в ее острые голые плечи, недовольно теребят ястребиные перья на лямках сарафана. Северное сияние освещает два тонких рога, растущих у мальчика изо лба. Ульфрик с ужасом понимает, кто перед ним. Клавикус Вайл — Даэдрический Князь Сделок — ведет беседу с Матерью Людей. — Я не видел тебя с тех пор, как этот подлец… — Вайл осекается. Ловит губами слезу со щеки Кин. Та, наконец, утягивает его в объятия. — Прости. Я просто не знаю, как еще его назвать после того, что он натворил. Я предупреждал тебя. Просил не соглашаться. Я же говорил, что в любом договоре есть подвох! Ульфрик надеется, что кто-то из команды уж точно услышит этот крик, проснется и докажет ему, что он не обезумел от бессонницы. Но команда спит, и Ульфрику начинает казаться, что все происходящее само является сном. Вокруг завывает ветер. Чайки беспокойно топчутся на бортах корабля. А богиня и даэдра обнимаются, сидя на заледенелой палубе. В нервных, сбивчивых порывах вьюги Ульфрику чудится девичий голос: «Холодно… холодно… холодно…» — А на Полях Сожалений сейчас лето, — шепчет Вайл, уткнувшись носом в алые локоны. Ульфрик почти не слышит его. — Там всегда лето. В реках теплая кровь. Души плутают в березовых рощах. Скаафины кружат хороводы. Мне плохо там одному, Кин. Я тебя забираю. Кин устало размыкает объятия, отползает в круг своих чаек. — Не. Смей. Я. Тебя. Забираю! — не унимаясь, чеканит слова даэдра. Подскакивает, капризно топает ногой, сжимая кулаки. — Твоим игрушкам все равно конец! Всему миру конец! Фальшивые герои уже выстроились в ряд! Твой Драконорожденный — следующий! Все, чего я хочу, это забрать из умирающего Мундуса то единственное, что мне в нем дорого! Будь так мила, брось играть в дочки-матери, пропусти меня и позволь растопить лед прежде, чем это сделает Алдуин! «Потоплю… Отпусти… отпусти… отпусти…» Даэдра фыркает и манит к себе пса. Разворачивается, встряхнув кудрями. Детское личико искажает гримаса обиды и совсем не детского гнева. — Сама же будешь меня благодарить, — бросает он, растворяясь в красноватом сиянии. Ульфрик по-прежнему не может повернуться и убедиться, что теперь они с богиней остались одни. Кин медленно подходит к нему, садится в изголовье лежанки. Детские пальчики с опаской касаются лба, заставляя Ульфрика окоченеть от несперпимого холода. Холоднее северного ветра и льда на вершинах гор. В бесчетную вечность холоднее. Кин проводит ладонью по его волосам с успокаивающей, почти материнской заботой. «Не бойся… Сын мой… Защитник… Исмир… — шепчет Ульфрику северный ветер, пока Кин укладывает его голову себе на колени. Ткань ее сарафана хрустящая, словно снег. — «Спи сладко… Под шепот… Под сказку… О Лисе… о Лисе… о Лисе». Ульфрик засыпает. Ему снятся поля, усыпанные желтым горноцветом. Лисенок бежит сквозь поле, над ним кружит ястреб. Ястреб кричит. Предупреждает. Но вмиг оказывается в когтях дракона. Вместе они падают в горноцвет, и тот становится красным от крови. Лисенок пугливо пятится, пока не упирается в лапу медведя. Трется. Защиты ждет. А медведь пасть открывает, ревет на лисенка, да сжимает того в челюстях. Ястреб слаб, беспомощен в драконьей хватке. Лишь слабый клекот издает. Но там, где перья его окрасили горноцвет, начинает расползаться иссиня-ледяная корка. *** Пробуждение окатывает Ульфрика ударом ледяной волны. Он не сразу осознает его причину. Только поднявшись на ноги и подойдя к правому борту, видит — корабль встал. Вокруг него сплошная бель. Нет ни неба, ни моря. Над головой замер ровный круг света. Так Ульфрик обозначает для себя, что солнце еще на месте. По левую руку от него, на промерзшую корзину с рыбой садится розовобрюхая чайка. Смотрит на Ульфрика человеческими голубыми глазами. Ульфрик смотрит в ответ, приседает на корточки, протягивает чайке ладонь. — Мать Кин, куда же ты нас привела? Чайка моргает, отскакивает в сторону, глядит куда-то Ульфрику за плечо. Он быстро понимает, что взгляд чайки устремлен на север. Как и положено вольным птицам, она не ждет его. Раскрывает крылья и летит. Ульфрик спрыгивает на лед, в мыслях проклиная старые подошвы, и бежит за ней. Белое оперение чайки почти сливается с небом, только розовое брюшко — точно счастливая звезда — указывает Ульфрику путь. Ему не холодно, даже жарко в тяжелой шубе, но он не сбрасывает ее с плеч. Без шубы, так далеко на севере, он окоченеет за минуту. Когда дыхание уже начинает подводить Ульфрика, чайка снижается. Садится на нечто, издали напоминающее одинокий бурый валун. Клюет его. Раз. Еще раз. Уже куда ближе Ульфрику удается разглядеть, что поверхность «валуна» покрыта мехом, что на нем виднеются свежие рваные раны. Что «валун» — это туша огромного бурого медведя. Ульфрик пятится, но поскальзывается и падает, с ужасом и отвращением наблюдая за тем, как туша переворачивается, обнажая выеденное брюхо. Меж ребер ерзает, жадно впиваясь зубами в оставшиеся внутренности, рыжий лис. Чайка неторопливо присоединяется к нему. Сквозь чавкающие звуки их пира пробивается собачий лай и оклики команды. — Ульфрик! — зовет его Олаф, сотрясая голосом льды. — Ульфрик! — кличет раненым зверем Ралоф. Горячая узкая ладонь сжимается на его запястье. Или же у него самого жар? — Ульфрик, ты слышишь меня? — обеспокоено лопочет Нокки, отворачивая его от медведя. Неужели, не видит? — Да ты весь горишь! Подожди… Олаф, Ралоф — сюда! Я нашел его! Ульфрик, скажи хоть что-нибудь! Голос юнца проходит словно дуновение ветра сквозь узкую щель. Почти не слышно. Ульфрику нет до него дела. Что он там говорит? Кого зовет? Медведь, Лис, чайка… они важнее. Ульфрик отрывает ладонь Нокки от своего запястья, оборачивается, но на белом льду нет даже капель крови. Только вдалеке призывно кричит одинокая чайка.