Тишина театральных коридоров

Макс делает несколько лёгких скользящих шагов, напряжённо вслушиваясь в музыку, уверенно отталкивается одной ногой от пола — взлёт, поворот в воздухе..! Ступни, едва коснувшись паркета, проскальзывают по нему, и парень, не удерживая равновесия, с грохотом валится на бок. «Блять», — шипит сквозь зубы и ударяет кулаком по лакированным доскам. Встаёт, безразличным мимолётным движением стяхивает со штанов пыль и снова вслушивается в ритм. Шаг, второй, третий, прыжок..! В этот раз удаётся устоять на ногах, но он всё равно слегка спотыкается, кренясь вбок. Кулаки непроизвольно сжимаются, внутри как натянутая струна растёт напряжение. В голове звучат крики мастера: «Загайский, спину прямо! Выпрямись! Кто тебе вообще главную роль дал! Выше нос! Не выпячивай подбородок!» Он прерывисто выдыхает, стараясь успокоиться. «Три шага, прыжок, поворот, приземление, па — всё просто», — думает он, а потом видит в зеркале на стене себя — измученного, бледного и покрывшегося капельками пота. — «Нет, ничерта не просто». В зале тускло горят жёлтые лампы, а за окном — чернильная тьма, шорохи весеннего ветра и гул машин. Из одинокой колонки на полу играет величественная классическая музыка. Макс шепчет под нос счёт, поправляет сползающие балетки и снова пытается повторить связку. Через полчаса он сдался. Задрал футболку, вытирая ей пот с лица, и вгляделся в покрасневшие от частых падений ладони. Дрожат. Плохой знак. Заяц вздохнул, дёрнул носом и попытался сконцентрироваться на продолжающей играть композиции. Это Шуберт? Или Чайковский? В какой сцене она играет? Чёрт, он же помнил это ещё утром, что такое… Мозг упорно отказывался работать и путал все мысли — и парень решил дать себе перерыв. Он вышел из зала, направляясь в конец коридора — к кулеру. В здании царил полумрак, и только из приоткрытых дверей одной студии просачивалась полоска тёплого света. Заяц налил себе в пластиковый стаканчик воды, сделал пару медленных коротких глотков и тихо подошёл к дверям, вглядывась в щель. В танцевальном классе на полу сидело несколько ребят — парни и девушки примерно его возраста. Судя по одежде и стоящей недалеко колонке, они тоже недавно репетировали, но сейчас лишь наслаждались перерывом, слушая историю какого-то взъерошенного шатена и громко смеясь. Макс поджал губы: внутри что-то болезненно потянуло. Он бы тоже хотел вот так отрабатывать материал со всеми, а потом делиться забавными событиями дня и хорошим настроением. Вдруг шатен, завладевший всеобщим вниманием, хлопнул в ладоши, заставив задумавшегося Загайского вздрогнуть, и объявил: — Ну, это всё отлично, но я предлагаю последний раз прогнать финальный танец — и уже по домам. А то мы тут засидимся с вами до закрытия метро, — его тихий бархатистый смех тут же подхватили, и ребята резво повскакивали с паркета: «Так точно, Артём Андреевич!». Шатен (Артём, получается?) тепло улыбнулся, проверил, все ли готовы, и включил музыку, поспешно возвращаясь на своё место в заднем ряду. Макс уже хотел уйти, но любопытство пересилило. Интересно, как и что они танцуют? Может, они будут играть в одном спектакле? Первые же па заставили Зайца восторженно задохнуться. Зеркало занимало дальнюю от двери стену, так что задний ряд танцующих был виден ему лучше всего, и этот Артём… Его движения были настолько плавными и расслабленными, но при этом чёткими и детально выверенными, что Макс не мог оторвать взгляда. Этот незнакомый парень будто сливался с музыкой в единое целое, сиял на всеобщем фоне своей уверенностью и грацией. Заяц мог только мечтать о том, чтобы так танцевать. Эмоции сбились в путаный комок под рёбрами — зависть, восторг, восхищение, отчаяние… Он почувствовал, как ногти впиваются в кожу на ладонях и поспешил вернуться в свой зал с гудящими тусклыми лампами. Шаг, второй, третий, прыжок, поворот..! И снова падение.

***

Максим вновь репетировал один. Одни и те же композиции крутились на повторе уже пару часов, на коленях и локтях наверняка цвели синяки. Сбитое дыхание срывалось с губ, так и норовя остановиться вместе с надрывающимся сердцем. С каждой попыткой повторить сложный элемент, получалось всё хуже и хуже. Утром на танцклассе мастер снова сделал ему выговор, а спине и ногам досталась пара хлёстких ударов тонкой тростью. Он был ничтожен. Господи, он был просто безнадёжен. На первой же общей репетиции все увидят его позор — и не видать ему главной роли. И кто вообще придумал, что кульминационную сцену нужно поставить в виде танца? Этот человек точно его ненавидит. Разбег, прыжок… — Эй, ты в порядке? От неожиданности Макс снова подскальзывается и оглушительно летит на пол, сбивая ногой колонку. Та падает и откатывается к окнам, упорно продолжая играть ненавистную мелодию. — Господи, прости! Я думал, ты видишь меня в зеркало, — незваный гость тут же подбегает к Максу, цепляя его под локоть и помогая подняться. — Ты как? Заяц поднимает взгляд и замирает. Напротив — всего сантиметрах в двадцати — грозовые глаза, нежные и взволнованные. Тонкие тёмные ресницы, мимические морщинки, лёгкая щетина… Ох. «Тот самый» Артём. — Всё нормально, — тут же бормочет Загайский, высвобождая руку и отворачиваясь. Кожа горит — и неясно, от прикосновения шершавой тёплой ладони или от вечных встреч со старым паркетом. Парень напротив тушуется, прячет руки в карманы и тоже отводит взгляд. — Извини, — произносит тихо, явно с неловкой извиняющейся улыбкой. — Я тогда пойду… Макс мнёт в ладонях край футболки, через зеркало наблюдая, как фигура в чёрной футболке и красных спортивных штанах удаляется в сторону дверей. — Эй, погодь. Ты же Артём, да? — юноша удивлённо оборачивается, поднимая брови, и кивает. — Я видел, как ты танцуешь… В чём твой секрет? Зайцу неловко, и он прячет волнение за требовательными нотками в голосе, но новый знакомый не злится, только вновь непонимающе задирает брови. — Ну, твоих танцев… У тебя так легко получается… Конечно, не легко, но ты понял. Парень снова подходит ближе. В полумраке зала он похож на таинственного романтического героя из их будущей постановки, но никак не на реального человека. — Дело не во мне. Ты очень переживаешь и зацикливаешься на счёте, поэтому тебе сложно расслабиться. А зажатость только ухудшает ситуацию и не даёт тебе поймать баланс после приземления. Ты будто… кукла. — Ну спасибо, Ромео, — недовольно фыркает Заяц, хотя сам уже начинает энергично анализировать полученную информацию. — А, нет, ты язва, а не кукла, — смеётся танцор и отходит к брошенной на произвол судьбы колонке. Пару мгновений изучает кнопки и в конце концов тыкает на пролистывание композиции. А потом ещё. И ещё раз. — У тебя тут, что, только классика? — А подо что ещё репетировать? На спектакле она будет, — огрызается Макс, уже проклиная себя за то, что остановил этого парня перед уходом. А тот только качает головой и просит открыть плейлист. Зал наполняет какая-то популярная в тиктоке энергичная песенка на английском. Заяц удивлённо смотрит в серо-голубые глаза. — Забудь всё, чему тебя учили на танцклассах. Просто двигайся под музыку, — Артём с улыбкой разводит руками и сам делает несколько плавных шагов, сопровождая их движениями корпуса. — Расслабься, правда. Тут нет мастера с его дурацкой тростью. Давай просто потанцуем. Макс неуверенно делает несколько шагов, начиная двигать руками. Как давно он не танцевал «просто»? Без навязчивых мыслей, тревоги и постоянного страха падения? В какой момент страсть превратилась в наказание? Когда он перестал слышать музыку? Песня льётся, наполняет изнутри, резонирует с каждой клеточкой тела — и Заяц чувствует, как по плечам бегут мурашки. Будто он не расслаблял мышцы уже очень и очень долго. — Ого, да ты, оказывается, всё же не кукла! — дразнится Артём. — А вот так сможешь? — и он вставляет в череду движений короткий прыжок. — Пф, ты меня за первоклассника принял?— Макс с лёгкостью повторяет за парнем и добавляет ещё пару вращений после. — Значит, выпендриваться будем? — ухмыляется танцор и кружится несколько раз, совсем по-балетному вытягивая носок, а затем делает пару шагов и прыгает, едва не делая шпагат в воздухе. У Загайского по венам растекается азарт вместо крови, он не думает ни о счёте, ни о дыхании, лишь хочет повторить движение — но взлететь ещё выше, чем Артём, показать тому всё, что сам умеет. Они танцуют около четверти часа. Песни сменяют одна другую, шаги наполняются лёгкостью, а внутри бурлит какой-то совершенно детский восторг. Парень напротив завораживает своей грацией и плавностью, но выводит из транса едкими шутками и замечаниями. Максим давно не чувствовал такой свободы в этом тусклом зале. Будто Артём распахнул окно в его тёмной коморке, и позволил помещению наполниться тёплым солнечным светом и свежим весенним воздухом. — Ты достойный оппонент, — смеётся парень, садясь на подоконник и поджимая к груди колено. — И видишь: совсем не страшно. Макс только вздыхает, устраиваясь рядом и вертя в руках красную разрядившуюся колонку. В голове опять начинают ворочаться мысли об утренней репетиции. — Потанцуем как-нибудь ещё? — дёргает головой, отгоняя навязчивую тревогу, и оборачивается к новому знакомому. — Только никакой больше классики, — чуть улыбается Артём. — Я тут каждый вторник, четверг и субботу. Приходи в двенадцатый зал вечером — попляшем. Когда парень уже почти скрывается в полумраке коридора, Заяц вспоминает: — Я Макс, кстати! Загайский. — Артём Гаус. Забирая телефон с пола, Максим замечает: ладони перестали дрожать.

***

Утренние репетиции с мастером становятся ещё большей пыткой после встречи с Артёмом. Макс задыхается, напрягая каждую клеточку тела под грозные «Спину прямо!» и «Выше, выше! У тебя что, палки вместо ног? Где пружинистость, Загайский?», он старается удержать в голове одновременно музыкальный счёт, каждое замечание и напоминание дышать хотя бы через раз. Контраст с вечерними встречами бьет под дых и кружит голову. Синяки от падений и тонкой трости расплываются фиолетовыми татуировками, напоминая о каждом неловком провале, о каждой минимальной ошибке. Макс жмурится, пропускает шаг, спотыкается в минорной музыке. Перед глазами темнеет, и он оседает на пол. — Помяни моё слово, Загайский, выпрут тебя из театра, каким бы прославленным молодым талантом ты ни был! — грохочет над головой сквозь высокий звон в ушах. Заяц сжимает кулаки, стараясь прогнать злость и панику, охватившие разум. «Видишь: совсем не страшно», — неожиданно шепчет в подсознании мягкий голос. Макс несколько раз моргает и, когда зрение возвращается, вдруг замечает, что за окнами студии цветёт яблоня. Её белые цветки сияют под лучами солнца и шелестят на ветру, едва не срываясь в кружащий пляс от особенно сильных порывов. И как давно он смотрел только под ноги, не замечая цветущий май за окном? Макс встаёт, поправляет футболку и, выпрямив спину, вновь начинает двигаться. В этот раз он не прыгает, но остальные элементы выполняет прекрасно — трость даже ни разу не касается тонких рук.

***

Они встречаются несколько раз в неделю. Макс делится возмущениями и страхами по поводу официальных репетиций, Артём рассказывает смешные истории из своих путешествий. И, конечно, они танцуют. Каждый раз — под новые незнакомые песни: то рок, то джаз, то поп. Заяц не успевает включать шазам и пополнять плейлист, а Артём лишь отнимает у него телефон и тащит за руку на середину зала. В один из вечеров, через пару недель после знакомства, Гаус хитро щурится и, дождавшись начала припева, делает три шага и прыжок с поворотом. И Заяц по привычке повторяет за ним, взлетает, кружась в воздухе, чувствуя себя свободной птицей или лепестком яблоневого цветка. Он мягко приземляется на носки, делает несколько плавных шагов и склоняется в горделивом поклоне. А потом слышит тихие размеренные аплодисменты и осознаёт, какую связку сейчас исполнил. Артём не дожидается, пока друг отойдёт от шока, сам делает несколько стремительных шагов навстречу и крепко обнимает, ероша чужие волосы. — Молодец, заяц. Сердце наполняется невыносимой нежностью, и Макс крепко цепляется за чужую футболку, вжимаясь в тёплое тело и желая передать всю свою благодарность без слов. Наступает время общих репетиций. Макс уже не дрожит — смотрит мастеру прямо в глаза, не скрывая ухмылки на тонких губах. Он со всем справится. Ему так Артём сказал. А не верить этому язвительному танцевальному гению было бы просто кощунством. И Макс справляется — с лёгкостью отыгрывает кульминационную сцену, не сбиваясь ни с шага, ни с текста. И ему аплодирует каждый в зале: другие актёры, режиссёр-постановщик и даже уборщица тётя Люда. Артём тоже хлопает, стоя в самом углу, подперев стену плечом. В его серо-голубых глазах переливаются тёплые искорки гордости, но в глубине, будто на морском дне, ворочается что-то грустно-тёмное. В перерыве Заяц подлетает к нему, порывисто обнимает вместо приветствия и немного взволнованно спрашивает: — Ну как? — Идеально, ты же и сам знаешь, — тихо смеётся Гаус и ерошит чужие кудряшки. — Ты молодец, Макс. Теперь я понимаю, почему ты играешь главную роль. Ты настоящий талант. — Это только благодаря тебе, — пожимает плечами Загайский и опирается на стену рядом. — А твой выход когда? Ты так и не сказал, какая у тебя роль. — А… — Артём запинается, пряча руки в карманы и взгляд — в пол. Тут Макса зовут из другого конца зала. — Иди, потом ещё поговорим. Не заставляй себя ждать, звезда сцены, — и он машет рукой уходящему другу. А в груди пополам разливаются гордость и чувство собственной ничтожности. Артём в этом театре уже пять лет — и ему так и не позволили сыграть хоть одну значимую роль. Макс пришёл три месяца назад — и тут же стал главным мужским персонажем. И Гаус не спорит: тот действительно достоин этого больше всех на свете, особенно теперь, когда он перестал бояться их танцмейстера, которого все просто зовут «мастером», но… Но Макс сиял и покорял очередную вершину — и Артём был ему не ровня. Ещё через месяц у них начинаются прогоны на сцене и примерка костюмов. Макс кружит перед зеркалом в широкой белой рубахе странного кроя и пытается понять, как ему вообще прыгать в этих брюках с высокой талией. Хотя смотрится не так плохо. Но его цветные футболки с безумными принтами всё-таки лучше. Он делает селфи на память и думает: может, показать Артёму? А ещё очень интересно, какой костюм у самого парня, ведь тот так и не раскрыл тайну, кого играет. Воодушевлённый своими мыслями, Макс вышел из костюмерной и поспешил в сторону главного зала: Гаус минут двадцать назад писал, что говорит там с худруком. Ещё на подходе к двери за кулисы, Заяц слышит громом гремящий голос непосредственного начальства и более тихий, но не менее злой — Артёма. Максим замирает в проходе, удивлённо глядя на ругающихся посреди сцены мужчин. — Гаус, ты всего лишь актёр массовки, ещё пара возмущений — и ты у нас вообще дерево в детских спектаклях до конца жизни играть будешь! — Николай Андреевич, — Макс никогда не слышал таких низких интонаций в голосе друга, — я ещё раз говорю вам, что возмущён исключительно подходом мастера к обучению солистов. Вы видели синяки Загайского?! Парень два месяца не мог свою роль играть, потому что постоянно зажимался и дрожал от перенапряжения! — А ты не лезь, Гаус! У танцмейстера опыт сорок лет, а у тебя — пять. И не надейся, что такие мысли доведут тебя до главной роли вместо Максима, ты… — Да сдалась мне ваша главная роль! — Артём вдруг делает паузу и затем начинает говорить тише, будто с усилием выталкивая слова. И с невыносимой горечью. — Я прекрасно знаю, что не гожусь для неё: за пять лет уже понял свой уровень… — у Макса сердце сжимается в комок и взрывается подобно сверхновой. Да как Артём вообще может про себя так говорить… — Вы только Макса так не поломайте, — совсем уже тихо заканчивает друг. — Он очень талантливый. Худрук удовлетворённо хлопает Гауса по плечу и выходит из помещения, бросая быстрый взгляд на Макса. А тот тихо подходит к другу, замирая буквально в метре за его спиной. — Хочешь, я ему лицо набью? — спрашивает нарочито беззаботно, поправляя рукав рубахи. Артём вздрагивает и резко оборачивается. — Ты… слышал? — горечь и растерянность в чужом голосе заставляют сердце Макса разбиться уже второй раз за полчаса. — Тём, — пара шагов вперёд, руки на чужие плечи. Макс пытается вспомнить всё о том, как вселять уверенность в других людей и выражать свои чувства не касаниями, — ты отличный актёр. Невероятно харизматичный и… красивый, — он чувствует, как щёки начинают гореть, но упорно продолжает. — И ты просто божественный танцор. Ты заслуживаешь всех ролей — не только в этом театре, но в целом мире. Окей? — он заглядывает в чужие глаза, сталкиваясь с нечитаемым выражением. А потом Артём, такой красивый в своей ливрее дворецкого, цепляет его холодными шершавыми ладонями за шею и, притянув к себе, коротко целует. Нет, Макс точно не доживёт до вечера с этим парнем. Стоит Гаусу, растерявшись от собственной спонтанности, попытаться сбежать, как Заяц догоняет его, хватает за ладонь и, резко развернув, прижимает к стене у выхода за кулисы. А потом, взволнованно заглянув в серо-синие омуты и не найдя там ответа, проводит кончиками пальцев по чужой щетине и шепчет: «Можно я тебя поцелую в ответ?» И Артём закрывает глаза, произнося сквозь слабую улыбку: «Можно». Они стоят в декорациях сада возле усадьбы провинциальных дворян — господин и его верный дворецкий, герой с десятком монологов и вечно немой слуга — и самозабвенно целуются, стараясь выразить в этих нежных касаниях всю любовь, что незаметно расцвела в сердцах за последние полтора месяца. Укусить — «за все твои подколы», мягко лизнуть — «спасибо, что защищал меня», прерывисто вдохнуть и соприкоснуться носами — «теперь без тебя никак». Макс тихо и счастливо смеётся, проводя ладонями по ливрее, а Артём совершенно влюблённо смотрит на парня в таком непривычном наряде дворянина. — Тебе идёт, — синхронно произносят они и снова неловко смеются, пряча лица в ладонях. А потом Макс хватает Артёма за руку и тащит к режиссёру — требовать, чтобы лучшему танцору дали наконец роль посолиднее. Потому что ливрея — это, конечно, прекрасно, но Макс такое слово уже через час забудет. Да и очень хочется увидеть, как Гаус будет выглядеть в дворянском костюме. Если что, они всегда могут сбежать в другой город и начать жизнь с чистого листа. — Дурак, — шепчет Артём, только услышав этот запасной план, и целует парня в висок. — Работать и танцевать с тобой — уже моё счастье. Они сидят в пустом зрительном зале, нагло закинув ноги на спинки сидений следующего ряда и любуясь расписным потолком. В театре сегодня тихо и темно: после репетиции почти все ушли по домам, только уборщица тётя Люда шуршала шваброй где-то в коридоре. — Кстати о танцах, мне надо ещё вальс выучить для сцены бала… — Макс хитро поглядывает на парня рядом, искря ямочками на щеках. А Гаус мечтательно смотрит куда-то вверх, позволяя любоваться лишь своим профилем и подсвеченными ресницами. Ну куда же он такой красивый… Заяц старается избавиться от навождения и шкодливо добавляет. — Чур ты за женщину. — Кто бы сомневался, — хохочет Гаус и, тут же спрыгивая на пол, тянет Зайца в сторону ближайшего танцевального класса. И только их смех и топот отражались от стен коридоров и заставляли уборщицу беззлобно хмыкать и с улыбкой качать головой.