О людях и призраках

Хочешь понять что действительно твоё — отпусти всё, и твоё останется с тобой. Один писатель

      В свете неспешно поднимающихся в небеса священных фонарей мужчина в кроваво-красном поймал его. Несмотря на силу столкновения, он нисколько не пошатнулся.       Тысячи и тысячи удаляющихся огоньков окружали их мягким сиянием.       Он верил.       В невыносимо знакомых, цвета осеннего клена объятьях холодных рук было тепло.       Он верил.       Он изо всех сил обхватил его, вжался в его грудь, снова убеждаясь: это не мираж и не шутка рассудка.       Он вернулся.       Он поднял глаза. И в сверкающем черном зрачке увидел свое отражение. На миг ему померещилось, будто это семнадцатилетний он снова отразился в недетском взгляде искалеченного, но сидящего прямо ребенка.       На бледном, ослепляющим своей в чем-то дикой, гордой красотой лице была улыбка. Безумно дорогое, такое долгожданное лицо.       Сань Лан…       Они смотрели друг на друга. Одни руки изо всех сил сжимали красные одежды, словно цепляясь за способную вмиг ускользнуть жизнь. Другие руки обхватили белый силуэт, трепетно, будто сокровище, твердо, будто броня. Несмотря на то, что один был бог, а другой — призрак, сердца обоих в этот момент не бились. Оба не дышали.       Так они вглядывались друг в друга, пока три тысячи священных фонарей один за другим не приняли подобие звезд в ночной выси. Пока в сменившем их лунном сиянии Се Лянь, с наконец-то вернувшемся к нему дыханием, не прошептал:       — Сань Лан…       Хуа Чэн провел рукой по его волосам.       — Гэгэ, мой дорогой гэгэ, прости, что заставил ждать.       Словно во сне, Се Лянь потянулся руками к его лицу. Коснулся прохладных щек.       — Как ты, Сань Лан? — голос прозвучал шатко, слабо; в нем звенела надежда.       Щеки под его пальцами были бледны, но вполне материальны. Они больше не просвечивали.       — Превосходно, — мягко заверил Хуа Чэн. — А гэгэ, как я посмотрю, изрядно скучал по мне. — Он повернул голову и поцеловал сердце ладони Се Ляня, не отводя от него глаз. Провел носом по повязанной вокруг пальца алой нити. Се Лянь же просто смотрел на него, не в силах оторвать взгляда. Впитывая глазами, касанием. Он снова повторил его имя.       — Ваше Высочество, — откликнулся Хуа Чэн и успокаивающе накрыл его руку своей, переплетя их пальцы и соединяющую их нить, — я здесь, рядом с вами. — У Се Ляня от его слов, которые постепенно оседали в сознании, и от звука его голоса глаза защипало и взгляд затуманился.       «Я вернусь, Ваше Высочество, верьте мне».       Сердце болезненно сжимается.       Он действительно вернулся.       «Я понимаю твое всё.       Твою отвагу, твое отчаяние, твою доброту, твое негодование, твою ненависть, твой ум, твою глупость».       Без стеснения, не пытаясь удержать рвущиеся из души чувства, неунывающий бог плакал…       «Я всегда буду твоим самым преданным верующим».       Се Лянь тихо рассмеялся сквозь слезы. Он приподнялся на цыпочки и уткнулся лбом в лоб Хуа Чэна.       — Ха-ха-ха…       Только после того, как я встретил тебя, я снова понимаю, насколько это просто, быть счастливым…       Хуа Чэн крепко прижимал его к себе за талию. Шептал с улыбкой в голосе:       — На этой горе нет ни одного сорняка. Дороги новые, а на вершине — дом в окружении цветущих деревьев. Кажется, гэгэ не терпелось меня увидеть?       Влажно блестящие глаза заглянули в прищур прямо напротив и улыбнулись в ответ.       — С возвращением, Сань Лан.       — Мой возлюбленный так меня встречает! — усмехнулся Хуа Чэн, и Се Лянь вспыхнул от его слов. — Как я могу устоять?       Глаз Хуа Чэна еще больше сощурился в усмешке. Он слегка наклонился. Нежно, долго коснулся губами губ Се Ляня. Провел по ним языком. Руки Се Ляня сами собой легли на алые плечи, почти обнимая. Но стоило его губам доверительно распахнуться, как Хуа Чэн медленно, так медленно, что было невыносимо, скользнул по ним прощальной лаской, отстранился и замер. Сердце Се Ляня пропустило удар. Он растерянно, с невольным испугом поднял опустившиеся было веки.       — Ваше Высочество, я не смею. — Во внимательном теплом взгляде, направленном на него, было ожидание. И совсем незаметная хитринка.       А ведь правда, осознал Се Лянь. Больше нет необходимости делиться духовной энергией. И нет необходимости делиться воздухом. И других благовидных оправданий тоже не найти. А торговаться либо игриво выпрашивать Сань Лан сейчас был, похоже, не намерен…       Сань Лан ждал. Озорная искра в его взгляде была надежно припрятана.       Се Лянь сжал в пальцах алые одежды. За все время, проведенное в одиноком ожидании, у него было изрядно возможности осмыслить и понять. Сань Лан всегда искал его близости. Иногда даже казалось, что он нуждался в ней. Время от времени, обнимая его за талию, Сань Лан словно убеждался: пока Се Лянь в его объятьях, ему ничто не угрожает.       Это он превратил передачу духовной энергии в повод для поцелуя. Не сделай Сань Лан этого, не дай он ему воспользоваться пусть даже такой неубедительной отговоркой, у Се Ляня не нашлось бы дерзости ни принять, ни тем более совершить подобное.       Сколько бы ему самому того ни хотелось…       Быть рядом. Быть с Сань Ланом. Чувствовать его.       А Хуа Чэн все ждал. Словно мог продолжать ждать вечность.       Се Лянь медленно разжал пальцы, выпуская из них одежды Хуа Чэна, за которые неистово цеплялся.       В сознании виной прорезалось:       «Как же долго тебе пришлось ждать…»       Се Лянь решительно обвил руки вокруг шеи Хуа Чэна и глубоким поцелуем накрыл губы. Заметив, как их уголки тотчас взмыли вверх, а объятия уверенно превратились в мертвый захват, Се Лянь понял, что его снова развели. Понял и как мог крепче приник к Хуа Чэну.       В этом весь Сань Лан.       В этот миг он не чувствовал колебаний. И стеснение куда-то ушло.       Только не перед ним, таким родным. Только не после нескончаемых лун без него, в мыслях о нем. Наконец-то Сань Лан снова рядом, он может коснуться его, сжать изо всех сил в объятиях и никогда, никогда больше не терять.       В какое-то мгновение Хуа Чэн, до того времени словно расслабленно вкушающий редкий дар, вдруг решительно ответил на ласку. Со всем жаром, который опалял его изнутри столетиями, он проглатывал, опять и опять, губы Се Ляня, обвивал и всасывал язык, ласкал и лизал все, чего касался. И крепко, крепко обнимал. Наконец-то! Он может теперь разделить этот жар с тем, для кого пылает веками. Не сдерживаясь в силу обстоятельств, не заботясь ни о чем. Лишь стараясь еще больше свести с ума своего возлюбленного бога, который на его чувства — как бы невероятно это ни было — ответил.       И Се Лянь принимал всю его страсть, впитывал его. Неловко, но с отчаянной жаждой.       И пустота, которая образовалась, когда Сань Лан рассыпался бабочками в его руках, постепенно заполнялась.       Теперь он понимал жажду близости Хуа Чэна. Он знал ее.       Се Лянь едва успевал отзываться на поцелуи. Горячим, непрерывным потоком они сыпались на него, сбивая и без того едва вернувшееся к нему дыхание, застилая блаженной пеленой разум, подкашивая колени. Согревая в холодном осеннем воздухе. Разгорячая…       Стремительный шторм поцелуев вдруг превратился в сдержанный поток, который в свою очередь сменился нежными волнами и вскоре утих. Се Лянь отчаянно переводил дыхание. Его щеки пылали, а сердце, недавно почти остановившееся, бешено билось. Он опустил глаза. Еще немного и… он бы выдал себя. В голове мысли метались, все было вверх дном и, казалось, стоит ему сейчас что-то сказать, как это непременно окажется неудобоваримым бредом.       И все же, он продолжал обнимать Хуа Чэна за шею горячими ладонями.       Тот поцеловал его в лоб, в лице — безмятежность. После чего мягко освободился из объятий пребывающего в прострации Се Ляня, развернулся — и начал распрягать мула. Опомнившись, Се Лянь поспешил на помощь. Они завели мула в стоило. Хуа Чэн ловко привязал животное, Се Лянь налил в кормушку воды из ведра в углу, Хуа Чэн подбросил сена. Все это было проделано невозмутимо и естественно. Сердце Се Ляня наполнилось умиротворением.       Вот ты и дома.       Хуа Чэн с легкостью поднял с повозки набитый мусором гигантский мешок. Повернулся к подошедшему Се Ляню. Обвил свободной рукой его талию.       — Пойдем? — сказал он.       В темной выси таяли последние звездочки-фонари.

***

      В доме было темно. Се Лянь взмахнул рукой, зажигая свечи. Его духовную энергию больше не сдерживали проклятые канги. Всякий раз зажигая подобным образом свет, он невольно вспоминал, по кому эти оковы века носил и кто их с него — как ни иронично, опять ценой своей жизни — снял. Рука этого человека теперь уверенно обнимала его. А дом, который не знал его присутствия, но ждал вместе с хозяином, словно потеплел, посветлел, стал уютнее.       Се Лянь наблюдал за лицом Хуа Чэна, который, опустив мешок с мусором на пол у входа, окинул взглядом скромную обстановку и хмыкнул. Вдруг его взгляд остановился на чем-то.       На столе возле свечи, полыхая ее отблесками, лежала кораллово-красная жемчужина.       — Лан ЦяньЦю вернул мне ее, — просто пояснил Се Лянь.       — Как она у него оказалась? — спросил Хуа Чэн. В его голосе Се Лянь уловил мрачный оттенок. «Нечасто бывает, что Сань Лан о чем-то не в курсе», — подумал он.       — Я отдал ее Лан Ину однажды.       — Вот как? — тень исчезла из голоса. Хуа Чэн посмотрел на него. — Гэгэ расскажет мне поподробнее?       Они сели за стол, и, под внимательным взглядом Хуа Чэна, вальяжно расположившегося напротив и покачивающего в руке прядью с такой же красной бусиной, что и перед ним, Се Лянь начал рассказ.       Ночь тянулась, звезды скользили по небосклону, где-то на небесах шокированные боги расходились по своим дворцам, обескураженные исходом битвы фонарей как и новостью о возрождении Короля Призраков, а за освещенным пламенем огня грубым столом в маленьком доме на горе Тайцан двое вели разговор о делах вековой давности.       — Кто бы мог тогда подумать… — под конец задумчиво пробормотал Се Лянь.       «…что они обе ко мне вернутся».       И именно таким образом. Одна возвратится с потомком народа, который он пытался спасти. Другая — с мальчиком, когда-то сорвавшемся со стены, которого он поймал, пойдя против воли богов — бога? — и нарушив ход церемониальной процессии. Теперь, спустя века, будучи однажды справедливо убитым этим самым потомком и сидя напротив призрака того самого мальчика, по его вине уже трижды погибшего, Се Лянь испытывал довольно сложные чувства.       Хуа Чэн продолжал неотрывно смотреть на него. Спустя некоторое время, он отвел взгляд.       — Ваше Высочество щедры на дары, — сказал Хуа Чэн, разглядывая жемчужину на столе.       Не зная, как расценить эти сказанные в довольно необычном тоне слова, Се Лянь предположил, что Сань Лан чем-то недоволен, и постарался его успокоить:       — Ха-ха, разве? Сань Лан многократно превосходит мою щедрость в ловкости. Даже если бы я захотел подарить ее тебе тогда, ты не оставил мне шанса.       — О чем ты говоришь, гэгэ? — искренне удивился Хуа Чэн. — Я никогда не присваивал твои вещи!       Се Лянь поднял брови. Похоже, привычка Хуа Чэна ему успешно передалась.       — Эта жемчужина всегда была и остается твоей, — невозмутимо отозвался Хуа Чэн. — Разница только в том, что ношу ее я.       — …       — Разве, гэгэ, ты хочешь ее назад?       — Нет-нет, продолжай носить!       — А раз разницы нет, — просияв, подвел итог Хуа Чэн, — могу я считать ее твоим подарком?       Се Лянь рассмеялся.       — Но, по твоей же логике, разве в моем согласии или несогласии в таком случае есть смысл?       — Безусловно, — с железной убежденностью заявил Хуа Чэн. — А потому, не удостоит ли Ваше Высочество меня еще одним своим даром?       Се Лянь недоуменно моргнул. Еще одним? К своему стыду, он заметил, что никаких других подарков Сань Лану припомнить не мог. Получателем всегда был он сам. Разве было что-то такое? Но прежде…       — Конечно! — ответил он, не колеблясь. — Она твоя.       — Спасибо, гэгэ, — тепло во взгляде коснулось его. Се Лянь смущенно улыбнулся. Когда-нибудь он обязательно…       — Но зачем? — поинтересовался он. Хуа Чэн пожал плечами:       — Просто. В память о том, что Ваше Высочество еще мне подарили.       — Но я ведь ничего…       Взгляд обсидианового глаза пронзил его. При этом выражение лица оставалось таким же невозмутимым, а поза — такой же расслабленной.       — Ваше Высочество спасли такое бесполезное, уродливое существо, каким я тогда был, — небрежно напомнил Хуа Чэн. — Все, кроме матери, шарахались от меня или ненавидели. Только мать и звала по имени. А после ее смерти — только вы. Эта бусина веками напоминала мне о том, что вы обняли мерзкого ничтожного ребенка и сказали, что это не его вина.       Се Лянь вспомнил, как когда-то дикий вой, полный нечеловеческой боли, огласил пик Тайцан. Он ощутил порыв подняться и сжать Хуа Чэна в объятиях, как тогда. Но мальчик вырос, и обнять его теперь было не так-то просто. Особенно лукаво улыбающегося, говорящего:       — Поэтому я хотел, чтобы гэгэ лично подарил мне эту бусину, и она уже по твоей воле всегда оставалась при мне, напоминая о моем возлюбленном.       — …!       Краска постепенно залила лицо. Вместо того, чтобы подойти и обнять, Се Ляню захотелось убежать и спрятаться. Но сделать это ему не позволили бы ни сердце, ни тело. Полыхая, он остался сидеть.       Из-за стола донеслось возбужденное металлическое дребезжание. Хуа Чэн, продолжая улыбаться Се Ляню, треснул по вконец обрадованной сабле. Сабля оскорбленно моргнула.       — Достал, — бросил клинку Хуа Чэн.       Но прежде, чем его тяжелая ладонь прошлась по глазу еще раз, его бережно накрыла другая.       — Эмин, давно не виделись! — Се Лянь, в душе благодаря Эмина за удачную возможность сменить тему, поспешно подсел к Хуа Чэну с его стороны стола и ласково похлопал саблю по рукоятке. Эмин, позабыв все обиды, расцвел.       — Между прочим, гэгэ, — подперев щеку кулаком, снова заговорил Хуа Чэн, — как-то ты не ответил на один мой вопрос…

***

How far that little candle Как далеко же кроха-светоч throws his beams! Простер свои лучи! So shines a good deed Так доброты сиянью in a weary world. Усталый мир вести. Один поэт