О людях и призраках

Прошлое — это наше определение. Мы можем с полным на то основанием стараться убежать от него или от того плохого, что есть в нем. Но мы сможем преодолеть прошлое только если добавим к нему что-то лучшее. Один писатель

      Совсем тихо. На грани слуха.       — Я тоже.       …       — Гэгэ…       Поцелуй в макушку.       — Гэгэ…       Поцелуй в висок, в переносицу.       — Гэгэ…       Поцелуй в лоб, нос, уголок глаза, веко…       Одна рука словно вжимает его в пылающие алым объятия, другая ласково приподнимает его лицо за подбородок. Их глаза встречаются.

*

      Эти глаза он искал века.

*

      — …Ваше Высочество. Вы определенно… будете моей погибелью.       Лишь мгновение Се Лянь видел свое отражение в бушующем пламени взгляда Сань Лана. После чего его дыхание было бесповоротно отнято.       Руки Хуа Чэна повсюду. Сильные, нежные. В волосах, по спине, вдоль позвоночника, ниже талии… Никто никогда не касался его там. Но ему можно.       Се Лянь обвивает его руками.       Тебе можно.       Его ягодицу сжимают. Он выдыхает в дикий поцелуй.       Тебе все можно.       Его сердце выстукивает что-то безумное. Глаза от переполняющих чувств слезятся, сознание плывет. Кажется, будто он тает в этом ласкающем его пламени, сливаясь с его пылкими языками, растворяясь в его страсти…       Где-то на краю сознания он заметил, что движения рук стали целенаправленны, и его послушное тело аккуратно высвобождают из одежды. Даже Жое, покорная воли Короля Призраков, расплелась и уползла куда-то. Вслед за ней был отвязан и отброшен ходящий от радости ходуном Эмин.       Безудержные поцелуи… И неуловимый хлопот крыльев. Сквозь щелку прикрытых глаз просачивается серебристый отблеск. Как эти хрупкие прелестные создания могут удерживать тяжесть грубых тканей?       Когда они приблизились к постели? Губы и язык, еще секунду назад чинивший в нем беспредел, удаляются — и словно забирают дыхание Се Ляня с собой. Руки, такие нежные, скользят по его телу и тоже отпускают. Се Лянь растерянно открывает глаза. Сань Лань сидит на незатейливом жёстком бамбуковом ложе, поверх которого наброшены верхние — и нижние белые одежды. Увидев их, Се Лянь внезапно ощутил прохладу воздуха на голой коже. Именно воздуха. Не объятий. И поймал себя на мысли, что хочет вернуться в холод любимых рук. Сердце вспыхнуло, зажигая лицо.       А Хуа Чэн просто сидел и смотрел на него, снизу вверх. В его взгляде — неимоверным усилием взятый под контроль огонь. В его лице — тепло. Лишь рука протянута к нему. Зовя.       Давая возможность отступить.       Отступить? Куда? Как? Ведь всем существом он тянется к нему - тому, кто на протяжении веков неизменно протягивал ему иногда даже слабую, как огонёк, руку.

*

      Он с первой встречи мечтал когда-нибудь снова оказаться в этих руках.

*

      И холодные объятия снова охватывают его, бережно укладывая на заботливо расстеленные ткани одежд.       Се Лянь тянется за поцелуем к губам, ласково безумствующим по его лицу. И получает в ответ такой взрыв страсти, что сознание сметает напрочь. Он запускает пальцы в цвета вороного крыла волосы. Затуманенный взгляд ловит соскользнувший из-за плеча кораллово-красный отблеск. Что-то почти беззвучно шелестит по его щеке, падая. В ту же секунду Хуа Чэн впивается в его губы, кусая.       И правда, больно…       Боль внезапно отрезвила его. Он сморгнул выступившие слезы и посмотрел на Хуа Чэна. А Хуа Чэн посмотрел на него.       Так близко. Как впервые. Тогда, под водой.       Хуа Чэн смотрел на него внимательно, неподвижно.       Невидящий глаз больше не скрывала повязка.       На месте глаза была пугающая, пустая, красная глазница. Возможно, когда-то эта рана была нанесена небрежно. Наверное, решительно. Слепо. Самостоятельно. Но шрама, отражающего это, не было. Как не было и глаза.       Не остается шрамов от ран, полученных после вознесения. Как и после смерти.       Се Лянь потянулся к ужасающей, зияющей глазнице.       — Ваше Высочество.       — М? — Се Лянь удивился тому, как спокойно прозвучал его голос. Неожиданным оказалось и закравшееся в тон Хуа Чэна напряжение. Несомненно, это был его истинный облик.       Се Лянь мягко спросил:       — Я могу коснуться?       — Конечно, — после мгновенного колебания согласился Хуа Чэн. Его голос прозвучал легко, но плечи казались застывшими, словно у статуи.       Се Лянь аккуратно дотронулся до брови над глазом. Провел по ней вниз. Невесомо погладил гладкую кожу вокруг пустого века.       — Сань Лан…       — Да?       В памяти зазвучали слова учителя: «…Злобный призрак собирался было броситься на тех людей, но по какой-то причине, в конце концов, не стал. Вместо этого, в приступе безумства, он вырвал свой собственный глаз и так заплатил цену за создание кровавого оружия».       Он знал. Ему не было необходимости спрашивать «почему?».       Сань Лан всегда был его самым преданным верующим. Он никогда не убил бы простых людей, которых его бог желал спасти.       «Этот злобный призрак и так едва держался на последнем издыхании; после того, как он вырезал свой глаз, он должен был полностью развалиться.…»       Се Лянь грустно улыбнулся. Взял в ладони лицо Хуа Чэна, притянул к себе — и поцеловал в уголок его пугающий пустой глаз.       — Прости, Сань Лан. Я подвел тебя, — произнес Се Лянь.       — О чем вы, Ваше Высочество?       — Я вынудил тебя умереть из-за меня, трижды… и вынудил страдать. Но я настолько толстокожий, что все еще могу смотреть тебе в лицо! — он печально рассмеялся. — Мне жаль, Сань Лан. Я и правда бесполезный бог. Я так виноват перед Хон-эр, и УМин и… Я кругом виноват перед тобой, Сань Лан. Прости.       Единственный глаз Хуа Чэна мерцал в дрожащем полумраке.       — Ваше Высочество, что вы зовете «бесполезным»? — Се Лянь заметил, как плечи Хуа Чэна расслабились. Он ласково провел рукой по волосам Се Ляня, отводя их со лба. — Вы дали мне смысл, волю и возможность жить. А то, как жить, было моим собственным решением. И я жалею только об одном — что был однажды слаб и, как вы сказали, бесполезен, поскольку не мог ни помочь вам, ни защитить вас, ни даже принять на себя удар.       — Будьте уверены, Ваше Высочество, — непоколебимо добавил Хуа Чэн, — вы всегда были и будете моим истинно благородным, красивым, великодушным, особенным человеком. И сколько бы еще раз мне ни пришлось умереть ради вас, я с радостью пойду на это и столько же раз к вам вернусь.       — Я уже говорил вам, Ваше Высочество, — просто закончил Хуа Чэн. — Смысл моего существования — вы.       Сердце выбивалось из грудной клетки, словно стремясь слиться с молчащим сердцем напротив. Се Лянь заглянул в его душу, уговаривая, заверяя, умоляя:       — Тебе нельзя больше умирать, Сань Лан. Я… ты можешь не верить мне, и у тебя, правда, нет оснований мне верить, но я обещаю, что впредь защищу тебя!       Хуа Чэн улыбнулся.       — Я верю вам, Ваше Высочество.       — Только не уходи больше, хорошо?       Хуа Чэн переплел их пальцы, поцеловал его руку. Там, где коснулись его губы, алела красная нить судьбы. Вторая же рука подобрала что-то из его волос. Кольцо. Оно, очевидно, скатилось вниз по цепочке, когда они легли.       — Гэгэ знает, что это? — от его низкого голоса Се Ляня почему-то пробрала дрожь, и он сжал переплетенную с его пальцами руку.       — Да.       — Я не могу умереть или уйти, пока Ваше Высочество желает, чтобы я жил и был рядом, — беззаботно напомнил Хуа Чэн.       Прах призрака не только предоставляет возможность уничтожить его хозяина. Он дает власть над его жизнью. Се Лянь совсем забыл об этом.       — Сань Лан, — проговорил он.       …На мой взгляд, это самое безопасное место в мире. Если оно будет уничтожено, тогда и у меня нет причин существовать…       Он поцеловал его. Вкладывая в поцелуй все, что уже не находило места в груди. А в мыслях было только одно:       Сань Лан! САНЬ ЛАН!       Его язык засасывают, а он думает только о том, чтобы отдать с этой лаской свою душу. Может быть, так она могла бы обнять другую. Он не заметил, как выгнулся, прижимаясь к груди Хуа Чэна. Одежда. Он хочет, так хочет приникнуть к нему, а одежда… мешает… Се Лянь залился краской. Подобные мысли ему в голову никогда прежде не приходили.       Сань Лан будто не заметил его замешательства. Руки, ласково гладившие Се Ляня по волосам, стали спускаться ниже, по шее, к ключице. …Пещера. И юный солдат в темноте касается его робкими, виноватыми прикосновениями… Тело пылает.       — Сань Лан… — в поцелуй.       Прохладные уверенные руки гладят грудь. Случайно задевая выступивший сосок. Срывая полустон-полувыдох с губ. И тотчас его проглатывая.       А в следующий миг он чувствует укус в адамово яблоко. В освещенном пламенем свечей воздухе тает имя, а следом затуманивается и сознание, давая волю сердцу биться за двоих, а телу, не знавшему прежде любви, вкушать ее с тем, кто этой любовью его щедро омывает…       Соски начинают пульсировать от бесконечно дразнящих пальцев, поцелуи перемежаясь с укусами, сыплются градом, тело то и дело пробивает дрожь.       — Сань Лан!.. — стон. Он не выдержит.       Укус.       Он больше не может… И Сань Лан знает! Ведь он упирается прямо в его живот.       Не страшно, что он испачкает свои штаны. Он испачкает дорогие одежды Сань Лана.       — Сань Лан… — взмолился он. — Нет!       В тот миг, когда он почувствовал накатывающую обжигающую волну, с него ловко стянули белье, тепло окутало болезненно переполненный член, соски сдавило, и… волна захлестнула, выплескиваясь…       — Сань Лан, — глоток, — прости, — глоток, — прости, — глоток, — прости!       Се Лянь закрыл лицо руками. Он выпит. Тело дрожит. Сердце трепещет. В душе — паника.       — Я…я…я.       — Гэгэ, — ласковый голос и ладонь по волосам. — Я хочу еще.       — А? — от изумления Се Лянь отнял руки от лица и уставился на Хуа Чэна. Тот сиял.       А его белая кожа ослепляла. Видимо, в какой-то миг он сбросил свои верхние одежды. Взгляд Се Ляня остановился на его красивой мужественной груди, словно завороженный. Длинные иссиня-черные пряди обрамляли это совершенство. И кого заботит пустая глазница? Разве она не придает ему еще больше дикого очарования?       — Ты прекрасен, — произнес Хуа Чэн, будто срывая с языка Се Ляня эти слова. Он гладит его грудь и живот. Рука Хуа Чэна кажется неожиданно теплой. — Гэгэ подарит мне еще?       Се Лянь, едва отдавая себе отчет, кивнул. Сань Лан просит. А он согласится на все ради него.       Огонь в глазу Хуа Чэна хищно полыхнул. Он не спеша наклонился к его груди и укусил. Искры посыпались из глаз. А внизу тело Се Ляня, уже полностью послушное ласкающей его руке, снова крепло и увеличивалось.       Среди поцелуев, укусов и ласк, снова подкатывает волна. Его руки в теплых волосах Хуа Чэна. Тот, захватив зубами сосок, тянет за него. Се Лянь только и может, что смотреть на это воплощение страсти сквозь пляшущие в глазах звезды. Он не в силах предупредить его. Только протяжное «не-ет!» вырывается с дыханием. А следом обрушивается и волна.       Жар внизу. Обволакивающий. Жадно пьющий. А Се Лянь неосознанно гладит его по голове.       Он осушен, но горячие пальцы не унимаются. Они ласкают, сжимают, гладят. А язык…. Се Лянь выгнулся. …внутри. Влажный. Пылкий. Горячий…       Так хорошо, что хочется глубже… Он невольно подается навстречу.       Язык проникает глубже. Рука сжимает сильнее.       А потом все меняется. Он видит лицо Хуа Чэна перед собой. И чувствует внутри себя что-то тонкое. Палец? Но больше, чем это, его беспокоит другое: своей грудью он ощущает жар груди Хуа Чэна. Как тогда, когда тот набросился на него в храме Тысяч фонарей в приступе внезапной болезни.       — Сань Лан, — встревоженно позвал он. Его голос хрипел и был шатким, но это не имело значения. — Ты в порядке?       — Мм, — согласно мурлыкнул тот, и Се Лянь почувствовал внизу легкую боль. Еще один палец? Они кружили в нем, а он, стараясь сдержать голос всякий раз, как их кончики что-то невыносимо приятно задевали внутри, ухватился за спину Сань Лана.       Она была горячей.       — Что с тобой? — в нетвердом голосе ясно звенела тревога.       — Гэгэ отдает мне свои силы, — коснувшись его лба своим, сказал Хуа Чэн. А внутрь Се Ляня тем временем протиснулся еще один палец.       — А-ах… Тебе от этого… мм… не плохо? — сквозь рвущиеся стоны неописуемого наслаждения выдавил он.       Хуа Чэн рассмеялся.       — Мой дорогой гэгэ, как мне может быть от этого плохо? — он поцеловал его. — Я заберу их все.       Се Лянь облегченно выдохнул. Но даже этот выдох сорвался на стон.       — Забирай, — улыбнулся он.       Горячие объятия и глубокий, в самое сердце, поцелуй. После чего пальцы покидают его.       Хуа Чэн в миг сбрасывает с себя оставшуюся одежду и встает перед ним на колени, полностью обнаженный. Се Лянь не может удержаться — и его взгляд опускается туда, где тело без слов отражает чувства. Он был так смущен, а после так обеспокоен, что не замечал… как много в Сань Лане этих чувств. Как долго он ждал, чтобы их высвободить. Осознание вины укололо его.       — Сань Лан, — позвал он. Их пальцы переплелись.       А за ними медленно, медленно, сплелись их тела. Цунь за цунем, соприкасаясь, сливаясь друг с другом.       Се Лянь знал, каково быть пронзенным мечами. Проткнутым колом. Пробитым насквозь копытами. Даже ядовитая игла его не миновала.       А сейчас его впервые пронзала любовь. Слезы катились из глаз. Сердце переполняло счастье. Один блестящий черный и другой ужасающе красный глаза неотрывно смотрели на него.

*

      Тепло и свет души, которые он, заглянув в эти глаза однажды, ощутил, теперь снова обволакивали его.

*

Се Лянь обнял возлюбленного ногами за бедра.       — Забери их все, — шепнул он.       — Слушаюсь, гэгэ.       Толчок. И еще один неторопливый толчок. И еще. Учащающееся дыхание. Соединенные руки. Алая нить. Коралловая бусина. Черные тяжелые волосы, ласкающие искусанную в неудержимом порыве грудь. Ускоряющийся ритм.       Быстрее.       Они встретились.       Глубже.       Они все пережили.       Горячо!       Они все преодолели.       И они, наконец, едины.       Стон — низкио-звонкий. Поток чувств — холодно-горячий.       Два существа сплетаются в объятьях.       Соприкасаются взглядами.

*

      Только в этих глазах и в этих руках может быть так тепло.

*

      Сердце билось. Внутри — пламя. И рядом — пламя. Белое, прекрасное, такое дорогое.

*

      Только в этих глазах и в этих руках может быть так спокойно.

*

      — Гэгэ, — Хуа Чэн гладил его по волосам. Всегда отличавшееся некой демонической красотой лицо было безмятежно. — Ты доволен?       — Мм, — искренне. — А ты, Сань Лан?       — Я так скучал по гэгэ, что, боюсь, мою жажду не утолить одним разом.       — Ты не взорвешься? — Се Лянь ласково коснулся его разве что не дымящегося лба и раскаленных щек.       — Взорвусь? Чтобы оставить гэгэ одного? — усмехнулся Хуа Чэн и пошевелился в нем, извлекая сдавленный стон. — Никогда.       Се Лянь рассмеялся. Потом его смех превратился в поцелуй, а расслабленное веселье — в распаляющийся вновь жар.       Сколько Сань Лан пожелает. Соединяться с ним в одном ритме, впитывать его собой, раз за разом, ощущать его снаружи и внутри. Видеть его умолишительную улыбку.       Раз за разом извергаться ради него.       Раз за разом…       — Не-ет…       Сознание ускользает…       Хоть еще раз ради него.       — Нет…мм…       Не успеть.       Тело вконец испито. Ни капли сил. Он как-то цепляется за рассудок. Лишь бы напоследок услышать еще один его блаженный стон. Стон, с которым он отдает ему всего себя. И отдать ему все, что осталось.       Он чувствует приближающуюся волну. И знает: она унесет его.       — Не-е-ет…       Две волны сталкиваются и сливаются. Гортанный рык провожает его в забытье.

***

      Он лежит в теплых объятьях. Его тело каждой клеткой сладко болит. Живот полон. И он в нем.       Се Лянь открывает глаза — и в утреннем свете, наполнившем маленький дом, встречается взглядом с Сань Ланом. Они смотрят друг в друга. Серебряные бабочки порхают по его телу, от одного укуса к другому, залечивая.       — Мне не больно, Сань Лан, — успокаивает он. — Не нужно.       Но бабочки молча продолжают свою работу.       — Сань Лан, перестань! — Это даже немного щекотно.       — Гэгэ хочет оставить на себе мои следы? — прищурился Хуа Чэн. Се Лянь покраснел.       — Я-я… — он опустил взгляд. Его тело, полуприкрытое алым шелком одежд Хуа Чэна, было усижено бабочками. Ошеломленный этим зрелищем, он поднял руку, приблизил ее к одной из них. Бабочка заметила, повела усиком и, вспорхнув, приветливо села на его палец. Се Лянь поднес ее к лицу, восхищенно рассматривая.       — Сань Лан, они — это ты? — тихо спросил он.       — Да, — просто ответил Хуа Чэн.       Се Лянь прошептал:       — Они прекрасны.       — … — поцелуй.       — Сань Лан, — спустя расслабленное молчание и поцелуи позвал он недоуменно. — Ко мне вернулись силы.       Он точно помнил, что все до последнего отдал. Но поток энергии в нем с того момента, как он проснулся, был уверенным и непрерывным, как и вечером ранее. Се Лянь заглянул в полный любви взгляд. Слегка прищуренный в хитрой усмешке.       — Разве мой бог может их потерять?       Се Лянь вдруг застыл.       Боги теряют силы вместе с тем, как теряют верующих.       Боги умирают, если их забывают.       Долгое время его самого озадачивал вопрос: когда он исчезнет? Путешествуя с проклятыми кангами по миру, без толики духовной энергии и без крохи удачи, он ожидал, что в какой-нибудь из дней его просто не станет. Это было естественно. И он принимал эту судьбу.       Но со временем он привык просто жить. Со временем он вознесся. Со временем это странное несоответствие вылетело из головы.       А теперь его осенило.       Он смотрел в глаз Хуа Чэна.       И видел в нем свое отражение.       — Сань Лан, в этом мире нет бога, — тихо сказал Се Лянь.       — У мира будет то, что миру угодно. А у меня есть и всегда будешь ты.       — ……       Се Лянь беззаботно рассмеялся. Что бы он ни сказал, что бы ни сказали другие и каким бы жалким он перед ним ни предстал, этот человек всегда видел в нем божество. Се Лянь прильнул к нему. Духовные силы переполняли его. Призраки прошлого, таившиеся в тёмных углах его сердца, с легкой руки их Короля развеялись, и на душе было солнечно.       В этот момент он услышал молитву.       «Прошу, о, Наследный Принц Сяньлэ, пожалуйста, охрани мужа на пути в город и обратно. Прошу».       Се Лянь улыбнулся.       — Сань Лан, не поможешь мне?       Тот подпер голову рукой.       — Если гэгэ убедительно попросит меня, то я в твоем распоряжении.       После долгого, страстного поцелуя, один старый крестьянин удостоился покровительства не только Его Высочества наследного принца, но и его верного даже в смерти верующего. Путешествие прошло мирно, плодотворно и безопасно.

***

Нет Бога, как такового, но, несомненно, есть качество — божественность. Это наивысший, величайший расцвет существования. Но это не нечто вне тебя. И этому нельзя поклоняться. Таким можно только быть. * Любовь — это Бог. Один духовный лидер