Мужик

Юнги несколько минут с неудовольствием таращился на свою голову. Минуту назад он выдернул седой волос, а у него оказались еще братья. Если их все повыдирать, так можно вообще без волос остаться. И морщины вон… Фи, он скорчил рожу и вздохнул. Чонгук в отражении за спиной методично приводил себя в порядок. Когда говорят, что отношения — это компромисс, звучит красиво только на словах. Чаще всего приходится крепко сжимать зубы и пытаться задушить в себе ростки гнева, возмущения и полнейшего отрицания. Прямо как сейчас. Чонгук выглядел, как начищенный любовной рукой пятак, весь такой ладненький в своем черном костюме, прилизанными гелем волосами, золотыми часами на правом запястье и в окружении облака насыщенного парфюма — с ума сойти! и Юнги досталось все это счастье в одном флаконе? Рядом с ним он ощущал себя маленьким скрюченным гоблином, на которого по ошибке напялили светлый пиджак, рубашку и штаны. Волосы тоже не хотели лежать, как надо, к тому же седые волосы, морщины…. Ладно, Юнги просто вредничал, потому что представлял, что их ожидало в ближайшие три часа. Концерт классической музыки. Концерт. Классической. Музыки. Целых. Два. Часа. С двумя антрактами. Пуф! Юнги любил Чонгука. Очень. Любил музыку. Но не классику. Она на него наводила откровенную тоску и осознание бренности бытия. С бытием и так было сложно, зачем еще себя глубже закапывать? Но да, Чонгука он любил. И отношения — это компромисс. Об этом он напомнил себе раз пять перед выходом. — Что за кислый вид? — хмыкнул Чонгук, нажимая кнопку лифта. — Не придумывай, — отозвался рассеянно Юнги, находя в отражении зеркала свое лицо. Злобный взгляд и крепко сжатые губы. Он попытался расслабить мышцы и хоть немного улыбнуться. Было похоже, словно борется с рвущимся наружу Чужим внутри себя. Или на приступ с трудом сдерживаемой эпилепсии. Он сделал глубокий выдох. Чонгук приподнял брови. — Я же тебя не заставляю, — сказал он мягко. Это да, на самом деле он его никуда не тянул. Юнги сам таскался за ним по всем этим концертам. Потому что помимо классической музыки, Юнги терпеть не мог еще и дамочек в бриллиантах и вечерних платьях от восемнадцати до пятидесяти лет, которые чаще всего приходили на такие мероприятия сами или в компании таких же голодных и одиноких подруг. О, это похуже, чем змеиное гнездо. Или стадо голодных гиен. — Мы идем вместе, — угрюмо отрезал Юнги, слегка раздув ноздри, и первым вышел из лифта. Отправить Чонгука одного в подобное место равносильно тому, чтобы кинуть крокодилам свежий кусок мяса. Сожрут и не подавятся. Нет уж! Перетопчутся! Пусть издалека слюни пускают и подтирают их шелковыми платочками. Один раз Юнги уже имел глупость отпустить Чона одного в оперу. Мало того, что тот явился с приличным шлейфом духов за собой, так Юнги задолбался выгребать визитки, пропахшие мерзкими запахами из кармана пиджака. Чонгук только посмеивался на его злые фырканья, а потом полночи доказывал, что на опере была только опера и ничего больше. Нет уж, фигушки. Один Гук по таким местам шататься не будет. Юнги залез на переднее сидение мерседеса и решительно хлопнул дверью. *** Юнги широко зевнул и махнул на себя программкой — однако, душновато что-то у них тут.  Он бросил косой взгляд на благоверного.Тот выглядел очень даже довольным, сияющим и каким-то одухотворенным. Дамочки-крокодилы в соседних ложах плотоядно посматривали на него, однако, стоило Юнги чуть приблизиться, дотронуться рукой там или склонить голову и что-то шепнуть, как из взгляды тут же наполнялись неудовольствием, откровенной завистью и злостью. Юнги им мило скалился и мысленно желал провалиться сквозь землю. Надо пережить еще два антракта. Два наступления сексуально-оголодавших жительниц большого города. Неужели у них совсем тут плохо с мужиками? Юнги вновь махнул на себя программкой. Костюм жал и по-ходу кое-кому все же стоило перестать жрать на ночь чипсы с колой. Он цыкнул языком. Дурацкий уговор. Но чего только не сделаешь ради близких людей, особенно после того, как они всю ночь зависали в баре на баттле рэперов.  Юнги хихикнул, вспомнив пьяного как свинья Чонгука, который пытался повторять за ним реплики, путался, сбивался и под общий хохот начинал сначала. В общем, да. Любовь — это компромисс. Огни погасли, заиграли первые аккорды. Весь зал затаил дыхание, и Юнги тоже пришлось затихнуть. С тяжелым вздохом устроиться поудобнее и терпеливо настроиться на прослушивание двухчасового концерта классический музыки.   В целом, было не так уж и плохо. Особенно его развлекали серьезные лица музыкантов. Дирижер так активно махал руками, палочкой и даже головой, что складывалось впечатление: человек точно на своем месте. Вот он пружинисто подпрыгнул, ушел влево, взмах — контрабас. Вправо — скрипки. На первое время Юнги даже было интересно. Но к одиннадцатой минуте он заскучал.  Сполз по бортику ложи, забив на то, как надо правильно сидеть в таких местах и заслужив укоризненный взгляд Гука, свесил руки над головами слушателей и скривился. Почему время летит так медленно?  Очередная сюита закончилась, возникла легкая пауза и вдруг заиграло нечто легкое и щебечущее. Картинки, возникшие в голове, заставили ухмыльнуться. Юнги подобрался и подполз к благоверному. Прислонил к его плечу голову, зашептал: — Его сиятельство герцог проснулся... — брови Чонгука слегка поднялись, во взгляде мелькнуло удивление. — Сладко потянулся. Пятеро, нет, для таких величин десятеро слуг открыли шторы, впустив мягкий свет утра.  Скрипки продолжали ласково щебетать.  — Герцога одели в герцогскую одежду, затем принесли яйцо, которое его сиятельство аккуратно съел серебряной ложечкой. Выпив чашечку кофе… — Юнги, угомонись, — шепнул Чонгук, не в силах держать лицо серьезным. Губы его кривились в откровенной улыбке. — … герцог отправился в сиятельный кабинет.  Скрипки и пианино поднялись чуть выше и вновь опустились, продолжая будничный мотив жизни сиятельства.  — Поставил пару подписей, устал. Не так-то просто быть герцогом. Сделав перерыв, чтобы письма подсохли, его сиятельство пообедал в своей светлой столовой за изящным столом… — Юнги, умоляю… — … и отправился на прогулку. Гуляя среди своих владений, среди высоченных каштанов и лип, его сиятельство ощутил привычную всем приличным сиятельным людям бренность жития. За что жизнь его настолько наградила таким богатством? Такой сиятельной внешностью… Чонгук сдавленно фыркнул, но тут же попытался принять серьезный вид. Он нашел колено Юнги и крепко сжал его.  Скрипки и пианино слегка замедлились, добавляя подобающего ситуации флера меланхолии и грусти.  — Уже стали опускаться сумерки и вдруг!.. Пастушка. Возвращалась к себе домой. Вспышка, страсть. Это была любовь с первого взгляда! Скрипки еще чуть замедлились, нагнетая атмосферу и добавляя грустной романтики сложной любви.  — Герцог не мог противиться страсти, она сжигала его и требовала выхода. Что уж говорить о миленькой пастушке. Чонгук невольно задержал дыхание — свободная рука Юнги легла на пах и бесцеремонно погладила пальцами. — Милая моя, шептал он между страстными поцелуями, — вновь поглаживания, только уже более напористые, — ты свет очей моих… — сжатие, скольжение вверх и тут же вниз. — Юнги, — процеженное сквозь плотно сжатые зубы нисколько не напугало, наоборот, только подстегнуло — о, он прекрасно научился отличать оттенки истинной злости благоверного, так вот, сейчас тот испытывал что угодно, но только не злость — Юнги сделал ход конем: дернул молнией и проник внутрь. Теперь между ними оставался лишь слой нижнего белья, но и там, быстро подмяв ткань, пальцы коснулись горячей кожи. — Милая моя, ты так горяча, так прекрасна, твоя кожа так нежна, а губы так сладки…— взгляд Гука совсем стал темным. — Моя хорошая, сладкая пастушка. Герцог забыл обо всех своих делах, каждый вечер спеша на сеновал. Скрипки поднялись, пианино следом, накал эмоций, чувственности и страсти взметнулся вверх. Пальцы быстро задвигались по члену. — Они предавались страсти так громко, что пугали скотину. Проникая в горячую плоть, герцог шептал слова страсти и любви, но понимал: так долго не могло продолжаться. Ведь он, — пальцы ускорились, — сиятельный герцог, а она — простая пастушка, хоть и с дверьми рая между ног. И тогда он предложил: «Давай сбежим!» Частое дыхание боролось с правилами приличия и пока еще справлялось, но Чонгук до боли сжал подлокотники кресла, чтобы хоть как-то заземлиться. Мельком взглянув вниз, Юнги констатировал, что тоже не остался равнодушным к сей истории страсти. — Вы что, с ума сошли? — отвечала герцогу пастушка возмущенно. Она только-только примерила на себя платья графини и ощутила каково это пить кофе с вытянутыми пальчиком сидя на солнечной веранде, а тут: убежим. Нет уж, милый герцог… Чонгук не выдержал, сдавленно фыркнул, прикрыв лицо ладонью. Слева и справа полетели гневные взгляды, которые стали еще более злыми, когда рассмотрели чем двое на самом деле занимались в ложе. — И его сиятельство вместе с пастушкой… Договорить Юнги не успел, Чон крепко сжав его запястье, вытащил руку из штанов. Затем пружинисто подорвался на ноги и потащил за собой прочь из ложи. В коридоре было темно, ощущался запах пыли и старого дерева. Лишних глаз вокруг не намечалось, и Чонгук прижал Юнги к стене, навалившись сверху. Губами нашел его губы, крепко сжал упругие бока. Бедра активно прижались друг к другу, так что, дыхание окончательно сбилось. Потерлись, находя нужный ритм. Поцелуй да и вся ситуация в целом грозились перерасти в нечто более неприличное, и Юнги чуть уперся ладонями в крепкие плечи, отвернул голову, ловя губами воздух. Гук ткнулся носом ему в висок, тяжело дыша.  — Я не буду тебя больше брать с собой на концерты, — выдохнул он. Грудь его тяжело поднималась и опускалась. — Не говори, что тебе не понравилась история герцога и пастушки,— хрипло хихикнул Юнги.  — Очень. Настолько, что думаю было бы неплохо ощутить, какого пришлось этой запретной страсти. И как теперь идти обратно? — пожаловался Чонгук, отстраняясь. Он выразительно посмотрел на свой пах, Юнги тоже туда взглянул. Затем на свой. И тяжело вздохнул. Ведь он с самого начала знал, что эти концерты классической музыки абсолютная глупость.