Шоу кукловода

      ***

      У нас на кухне всегда было очень уютно и светло. Конечно, это можно аргументировать тем, что окна выходили на солнечную сторону, но даже в не погоду, когда назойливый дождь барабанил по подоконнику, тусклого света старой люстры было вполне достаточно, чтобы осветить мамину нежную улыбку, большие и грубые папины руки и непослушные кудрявые волосы старшей сестры.       Тогда мне было так спокойно, казалось, будто ничто не способно нарушить эту до трепета в груди приятную рутину. Завтрак в попыхах, опоздание в школу, вечные замечания от учителей, друзья — такие же сорвиголовы, как и я. Потом скрипка, ох, как же я не любил сольфеджио! Нет, в целом мне нравилось ходить в музыкалку, я со своим инструментом на конкурсы даже ездил, но вся эта школьная строгость меня напрягала. Помню, меня часто учительница хвалила, я даже имя её уже забыл, но женщиной она была доброй.       Как домой возвращался, так уже либо смеркалось, либо и вовсе темень стояла. И это хорошо если фонари влючены. А потом дом. Жили мы в старой, замызганной девятиэтажке. Подъезд давно провонялся сигаретной гарью, стена где-то обоссана, где-то — разрисована уродливыми каракулями, да ещё и лифт не работал: ремонтируют его регулярно, сколько я себя помнил. И, как на зло, жили мы на девятом этаже, в крохотной двушке. Когда я всё-таки добирался до квартиры,       первое, что встречало меня с порога - это запах кипячёного молока. После вони подъезда мне казалось, что лучше просто быть не может. Потом - ужин, расспросы о школе, скрипке, споры о политике, раздумья о поступлении Кати - она ведь тогда в одиннадцатом вроде была.       Папа был очень взволнован по этому поводу, мог и накричать за плохие оценки, и ремнём припугнуть. Как-то он рассказывал, что сам не с первого раза поступил - полицейским всё-таки стал, и не каким-то там рядовым, а главным следователём Рюрьськой области, но всё же, год жизни был утрачен. Он всегда был чересчур вспыльчивым, словно сток сена - мог загореться от малейшей искры.       Мама же была полной его противоположностью - словно ров с прохладной водой, постоянно контролирующий буйное пламя. Она была прекрасной женщиной: папа в шутку называл её Фиалкой, помню, весь балкон у нас был заставлен этими цветами. Да и сама по себе мама была, как маленький изысканный цветочек: низенькая, в меру худая, лицо её было устлано девичьими веснушками, светлые волосы вечно собраны в пышный пучёк и большие зелёные глазки, словно только проклюнувшиеся листочки. Казалось, будто именно она была светом нашей маленькой кухоньки.       Как я говорил уже раньше, моя сестра, готовилась к поступлению, поэтому отец настоял, чтобы та начала ходить к репетитору, даже не смотря на то, что оценки у неё были и так лучше некуда. Катя хотела поступать в пед: математика была одним из конкурсных предметов. Так что уже через через два дня, по настоянию отца, она начала ходить в местный универ на дополнительные.

***

      На дворе как раз зима стояла, январь почти, на улице быстро темнело, а мне было не в первой шастать по тёмным переулкам, да и что мне, пацану, будет? Не такой я и безобидный. Но вот Катя - тут дело совсем иное: молодая девушка, хороша лицом, ножки стройные, прямые, талия - хоть в модели бери.       Уроки у нас, значит, к трём заканчивались, а на четыре ей в университет к Степану Павловичу, на математику. Пока занятие с ним закончится - на улице уже хоть глаз выколи. Папа на работе частенько допозна оставался и Катю, естественно, встретить не мог.       Так кому, как не мне встетить свою горячо любимую сестру заучку после тяжёлых учений? К тому же, у меня как раз музыкалка заканчивалась.       Помню, в первый раз ходил её забирать и чуть не заблудился: университет - здание большое, с тьмой коридоров, лестниц, кладовок и кабинетов, не то что школа. Тогда меня как раз Степан Павлович и нашёл, у них занятие ещё не закончилось, посему пришлось ждать. Как тогда показалось, профессор был хорошим человеком, чаем меня напоил, ватрушки дал, а я пока ел, то и Катя собралась.       Так и жили: завтрак, школа, друзья, музыкалка, Катя, ужин. Но в день 23 января, моя приятная, казалось бы, нескончаемая рутина, оборвалась раз и навсегда. В нашей местной филармонии устроили концерт «Молодых музыкантов», там выступали ученики из музыкальных школ нашего и соседних городов. И меня эта участь не миновала.       Выступали все не плохо, но зачем в душе таить, я был великолепен! Жаль, что родители тогда не пришли, но не мне их винить, у них работа. Концерт закончился к пяти, так что в универ я успевал впритык, с тем учётом, что на награждение не останусь. Ну, а как быть, не оставлять же её одну? Оделся я через пуговицу и побежал, ещё и на улице, как назло, скользко: быстро идти не удавалось…       С горем по полам, спустя несколько болючих падений, я уже стоял у ворот университета, ну думаю: «Во дурак, разве будет она ждать меня на морозе!». Зашёл в университет, хожу-брожу - её нигде нет. Может, заниматься ещё. Захожу в кабинет, смотрю: Степан Павлович, один-одинёхонек, пишет что-то. Ну я и спросил: « А где Катя?» «Да ушла уже минут десять как. Что, разминулись?» –, а я стою, как дурак, ей богу, глазами хлопаю. «Да не должны были… " — ну не могла же она домой пойти одна - уже вон, шестой час, темень тёмная на дворе. «До свиданья!».       Ждать ответа я не стал - хлопнул дверью, наверное сильно, и пошел искать эту потеряшку. Искал долго, и там и тут, всю округу обходил, пока ноги не окоченели. Думаю, она дома. Эх, жаль тогда телефонов не было. Нет, они были - кнопочные, но и те роскошью казались, по крайней мере стоили баснословно дорого.

***

      Путь домой был не близкий - полчаса быстрым шагом, а у меня ноги уже не слушались, подскальзывались на каждой луже. Наконец, я, весь продрогший, мокрый, еле к дому добрался. Думаю, вот, щас приеду и под горячую воду (если она, конечно,есть).       Вот уже и хорошо знакомые кварталы, вот наша девятиэтажка, вот арка, разрисованая всякими неподобствами, мой подъезд, вонючий и старый, вот коробка для урода (кота так звали), а вот и квартира моя. Но на этот раз молоком не пахло, не пахло и фиалками, ни едой, лишь беспокойством.       Неприятно, да, но зато тепло. Вот мамины безпокойные глаза бегают со стороны в сторону. Папины, строгие, но не злые, смотрят как будто прямо в душу: — Сыночка, родненький где ты был? Где Катя? –Вы с сестрой время видели? До чего мать довели… Стоп, А где она?

***