Шоу кукловода

      ***

      Дальше я помню плохо. Той ночью у меня поднялась высокая температура. Тело пылало жаром ещё несколько дней. А после того, как рассудок немного вернулся, начался сущий ад. Чесно сказать, я никогда так сильно не болел, ни до, ни после: та болячка мне и по сей день «аукается».       Первое, что в памяти всплывает — это громкий звон стационарного телефона (помните, были такие: с круглым циферблатом и трубкой, на проводке — спирали). Спустя несколько секунд мерзкое трещание прекратилось. Как оказалось, трубку взяла мама. Я еле узнал её голос — хриплый, дрожащий и очень тихий, будто она боялась того, что может услышать с того конца провода.             Молчание, лишь непонятный скрежет телефона, минута, две… Грохот! Что-то ударилось о стену. Мама и дальше молчала: телефон тоже умолк, всё стихло.       Я попытался встать — напрасно, под кожу вроде свинца плеснули, руки, ноги — всё ныло, казалось, кости все в другую сторону вывернулись. Еле еле я встал, голова раскалывалась, дышать трудно. С горем пополам до коридора добрался. Смотрю — мама лежит, бледная как простынь, не двигается. Мысли путаются. Что делать? Кого звать? Скорая. Набрал, слышу гудки, и голос такой высокий мерзкий, «Что случилось?» «Мама, лежит на полу… не двигается», а диспетчер мне: «…вас не слышно, молодой человек, громче говорите!», а я то и говорить особо не мог, думал, щас горло выплюну, так скребло: «Об…обморок, у мамы!» «опишите детальней состояние вашей мамы, возраст, температура есть, болеет чем то?». Так что же тут описывать — «здорова вроде… была. Ой! А у неё кровь из головы, из затылка», «Я поняла. Вы не нервничайте, адрес назовите», «Гагарина… 15, вроде, квартира… 321». Дальше я уже не слушал. Господи, у неё кровь, и я адрес чуть не забыл, и почему мама не на работе, почему она на полу лежит? Мысли сменились одна другой, путались, исчезали, вновь появлялись.       Потом о голову что-то больно ударилось — и всё. Как оказалось, это был линолеум нашего коридора. На следующий день я очнулся в больнице. На лице кислородная маска, медсестра рядом со мной, капельницу меняла. Как увидела, что я проснулся, спешно закончила свои манипуляции и за врачём побежала.       А тот, знаете, как из фильма, лысый дядька в возрасте, с огромными усами и бородой. Сначала осмотрел меня, потом мои анализы, что-то сестричке сказал, на своём, врачебном, и та умчалась. А потом начал свою тираду:       «Значит так, голубчик, у Вас двусторонняя пневмония лёгких. Понимаете, что это значит?». А что мне знать? Ну, плохо наверное. Я помотал головой.       » Ясно, тогда слушайте меня внимательно. Дышать вам самостоятельно пока будет трудно. Полежите у нас недельку-вторую, а там посмотрим, как пойдёт. И, насколько я могу судить, с вами поступила ваша мать. Так вот, у неё случился обморок на почве нервной перегрузки, при падении она ударилась головой, вследствии чего получила лёгкое сотрясение мозга. В целом, это не страшно, к завтрашнему дню её выпишут. Господи, я и не представляю каково ей сейчас — потерять дочь, да ещё и каким образом, бедная женщина. Ох. Ну да, что это я. Вы отдыхайте» — с этими словами он поспешил удалиться, оставив меня в одной палате наедине с моими мыслями.       Из гортани вырвался резкий нервный смешок, что тут же превратился, в приступ хриплого, мокрого кашля.       «Что за чушь он только что сморозил, дед старый?! Да, может, обознался, или просто маразм старческий» — наивно подумал я, а потом вспомнил: Катю я ведь так и не нашёл. По коже пробежал холодок, даже с этой трипроклятой маской дышать стало трудно.        «Как? Что могло случиться с Катей? Почему он сказал «потерять»?!» Мысли бились одна об одну, голова начала раскалываться. А потом — ничего, пустота и лишь звон в ушах.

***

      Очнулся я, как оказалось позже, спустя два дня: мне было очень плохо, это если выражаться благородно. Судите сами: я не мог ни есть, ни пить, ни говорить, тоесть буквально ущущал себя овощем. Душу грела лишь одна мысль : «Вот приедёт мама с папой и всё расскажут. Мама проведёт по лбу вечно холодной рукой и скажет: «Всё хорошо», папа как всегда вставит какую нибуть, несуразную шутку, смешную лишь для него. Мы поедем домой. И мне не придётся терпеть эту дурацкую маску, что так больно врезается в лицо.»       Но как бы не так — они не пришли, ни в тот день, ни после. Лишь изредка заходила медсестра с пакетами одежды, говорила, что от папы передачка.       С другой стороны, мне не в чем было винить родителей — я не знал, что происходило, не знал последних новостей. И, скорее всего, у них была на то причина, по крайней, это стало неплохим утешением для меня.       Через полторы недели пребывания в четырёх стенах белой палаты я уже мог обходиться без кислородной маски достаточно долго, чтобы пойти в больничное кафе и посмотреть там телевизор.        В больнице, если и можно было от чего умереть, так это от скуки. К тому времени уже успел посчитать все трещины в давно побеленном потолке, изучить все пятна коричнево-желтого цвета на нём — здание ведь старое, причём, скорее всего, моя палата размещена на последнем этаже и крыша время от времени подтекает. Книжек у меня не было, как и собеседников. Выйти на улицу запрещала злая тётка на регистратуре, причём причину отказа за истошными воплями её и её подруг я так и не понял. Чем ещё заниматься в больничке? Так что поход в буфет был идеальным выходом, хоть я был и без денег.       И каково же было моё удивление, когда по новостям крутили репортаж о моём отце, матери и Кате. Собственно, последняя была главной героиней выпусков, где дресированные ведущие с якобы жалостливо-скорбящими физиономиями вещали об ужасных обстоятельствах её убийства. С этих самых новостей я узнал, что сестру мою уже несколько дней как похоронили.        Как оказалось, она была жестоко изнасилована, руки и ноги — сломаны в десятках мест. После её, всё ещё пребывающую в сознании, осквернили, порвали внутренние органы, а потом оставили в лесу, у заброшенной лачужки, раздетую догола, на холодной сырой земле. Умерла моя сестра от холода.       На месте преступления была найдена кукла: красивая, видимо, сделанная на заказ. С кудрявыми волосами, голубыми глазами, мёртвыми, страшными глазами, наверное то чудовище что сотворили такое с моей сестрой хотело дабы кукла была похожа на неё. И у него получилось. Она была сломлена точно в тех местах, в которых были нанесены увечья моей сестре. Между ног игрушки пластик был разрезан, по видимому, ножом, в точности имитируя реальную ситуацию. Преступник до сих пор не найден.

***

      Я не знаю, сколько времени простоял в том буфете, таращась себе под ноги, пытаясь осознать ту информацию. Я всё никак не мог поверить услышанному. «Этого не могло произойти с ней, это всё неправда. Такого не могло случиться, это какая-то шутка».       У меня случился очередной приступ: опять раскалывается голова, опять нечем дышать, темнота и невыносимый звон в ушах, сердце набатом бьётся, силясь проломить грудную клетку.       Видимо, мой, тогда ещё детский, разум был слишком впечатлён, мне ведь было лет от силы тринадцать.        Я не слышал больше ничего, лишь резко ухудшившимся зрением разглядел, как ко мне стремительно двигались люди в белом. Кажется, их было двое. Или четверо, или вообще один. Возможно, у меня тогда просто двоилось в глазах.       Как бы то ни было, очнулся я вновь в своей кровати, в комнате с белыми стенами и грязным потолком. Мне запретили смотреть телевизор и вообще пока выходить за пределы палаты. Там, в маленькой коробке, была мама, рыдающая, захлёбывалась в истерике. И папа, стоящий где-то в стороне, словно тень. Угрюмый такой, каким я его ранее никогда не видел.       В больнице я пробыл месяц — врач сказал, что болезнь дала небольшое воздействие на сердце. Предупредил, что нервничать и болеть мне сейчас категорически противопоказано, иначе станет хуже и выписал какие-то там витамины.       Когда папа пришел меня забирать, он не сказал ни слова — даже «привет». Он не спрашивал, как я, не обнял, не потрепал мои волосы. Только лишь выслушал рекомендации врача, поставил необходимые подписи, и мы ушли.       А мне было так обидно — я весь месяц хотел его увидеть, обнять, я так хотел, чтобы кто-то меня утешил, а он даже этого не сделал.

***