Шоу кукловода

***

      Тишина. Если бы не рёв мотора старых жигулей, атмосфера стала бы и вовсе гнетущей. Отец молчал, уста его были тесно сомкнуты, скулы напряжены, лишь глаза изредка поглядывали на меня, будто тот хотел что-то сказать, но всё не решался.       Заговорить первым мне бы позволила собственная гордость. Я был обижен, расстроен и зол. От больницы к дому минут сорок ехать, так ещё и пробки. Сначала мысли крутились только вокруг моего негодования. Я представлял, как бы папа мог меня обнять и поцеловатть в макушку, параллельно расспрашивая о времени, проведённом в больнице. Потом думал, что раз так, то и я больше никогда не буду к нему ласков.       «Пусть побудет в моей шкуре и поймёт как это не приятно» — вот о чём ненароком мечтал мой детский эгоистичный мозг.       А потом вспомнилась мама, дом и Катя. Я вообразил себе, как приеду в нашу маленькую двушку, как рада мне будет мать, как я её утешу, как она меня напоит горячим молоком, как вместе будем грустить, плакать и вспоминать о сестре.        И, видимо, так понравилось мне мысленно проживать свои мечты, что не заметил я ни пролетающих мимо машин, ни зданий, ни уже хорошо знакомых уличек, ни магазинчика со всякими безделушками, ни то, как за окном появилась та уродливая, но до боли родная арка.       — Сын — аж передёрнуло, не ожидал я, что меня вот так вот вырвут из своих мечтаний.       — Посмотри на меня, мы сейчас придём домой, там мама, она… — отец запнулся: видно было, что ему тяжело начинать разговор, — ты ведь знаешь, что произошло? — я лишь кивнул в ответ, папа смотрел мне прямо в глаза. С последней нашей встречи он заметно постарел: под глаза упали тени, уже превращающееся в мешки, во вьющихся тёмных волосах редко выступала седина, и взгляд — то ли безысходный, то ли просто уставший.       — Мама не может принять то, что случилось, не верит в произошедшие. — я лишь глазами моргал: не то, чтобы был как-то поражен, я толком даже не понял, что от меня хотят. Видимо до отца это дошло и он просто отвёл взгляд.       — Ладно. Просто не говори с ней про сестру, ни в коем случае, даже если та сама начнёт.       — Хорошо. — На этой ноте мы вышли из машины, так и не проронив больше ни слова. Да я уже не особо то и говорить хотел, снова погружаясь в пучину своих мечтаний, судорожно думая от том, как обниму маму.       Подъезд. Чем выше мы поднимались, тем тяжелей было дышать, тем бешанее колотилось сердце. И вовсе не из-за недавно ушедшей болезни или взбирания по ступенькам. Нет. Ожидание долгожданной встречи заставляло кровь по венам бегать всё быстрее.       Держа в одной руке сумку с моими скромными пожитками, а другой открывая дверь, папа вошел первым.        Запах молока. Да, я дома, всё точь-в-точь как и раньше, тесный коридор что ведёт на маленькую кухонку, вон там вход в комнату родителей, вон там — в нашу с Катей.              И тут ко мне наконец-то дошло. В комнате я теперь один, ужинать мы будем втроём и с физикой теперь никто не поможет. Кати теперь нет. Я не был расстроен: скорее в шоке, ведь тогда, в больнице, когда меня накрыло во второй раз, я пытался понять, что же произошло.                   Показалось, будто я во всём виноват. И в том, что мама плачет, и в том, что папа безмолвно стоял на могильном одре, и в том, что тело моей сестры, аккуратно уложеное в гроб, опускают в холодную, глубокую яму.       Те мысли быстро улетучелись, завидев я маму. Как всегда — с гулькой, нежной улыбкой на лице и лёгким румянцем на пару с веснушками. Я был так рад её видеть, что и не понял, как очутился в нежных, хрупких руках. Наконец-то меня обняли, поцеловали, небрежно потрепали по кудрявым волосам, подарили то тепло, в котором я так нуждался.       Впервые за долгое время мы сидели на нашей старой кухне, неторопливо попивая молоко, болтая о том о сём. Мама расспрашивала: как я себя чувствую? Хорошо ли со мной обращались? Когда в школу? Даже папа, и тот начал как-то подтягиваться к разговору.       «Да, Кати уже нет с нами, но есть я, папа, мама. И мы будем жить ради неё и ради себя. Жизнь продолжается, и тот, кто сотворил подобное, он свое получит, не останется вот так вот топтать землю безнаказанно.»       Так я себе думал до того, как мама вдруг не спросила: «А где Катя, мальчики? Я думала, она с вами приедет, вон молоко её стоит, остывает.» Я по началу не уловил всю суть фразы, настолько легко и непринуждённо она была сказана.       Тишина. Она плотно затягивала помещение, один лишь отвратительный шум холодильника отдавался тупым звоном в ушных раковинах.       Я подумал: «Может шутка, какая, совсем не удачная?». Посмотрел на маму — а на её лице всё так же красовалась безмолвная лёгкая улыбка, как и когда она меня встретила, когда обнимала, разговаривала, задавала вопросы.       Все это время уголки её губ были слегка приподняты. Будто смотришь на пластмассовую фиалку: сразу и разницы не заметишь, вот только та не дышит, не живёт, просто существует, небрежно воткнутая в могильную землю.       «Мальчики, так где Катя? На дворе, вон, уже смеркает, а её все нет.»       «Мам, ты чего? Катя, она ж…» — запнувшись, я посмотрел на отца. Тот сверлил меня своими карими глазами, что привело меня в ещё больший ступор.       «Ваня, выйди пожалуйста» — я снова открыл рот, в недоумении хлопая глазами, пытаясь что-то спросить, но не мог.        «Ваня, к себе в комнату, быстро!» –ему пришлось тряхнуть меня за плечо и несколько раз повторить эту фразу чтобы я наконец-то начал реагировать.       Я поспешно ретировался, оглядываясь на, как будто, чужую мне женщину с непроницаемой улыбкой, ненароком что-то зацепив ногами.       Я сидел в своей и в то же время, чужой, комнате, на совсем одинокой двухъярусной холодной кровати, вслушиваясь в каждое слово за стенкой.       Сначала говорил только отец — тихо, потом всё громче, иногда срываясь на крик. Никогда раньше я не слышал, чтобы родители ругались.       Он всё объяснял ей, что Кати больше нет, что она умерла, что её убили. Рассказывал, что вся полиция сейчас на взводе, что все ищут преступника и что скоро найдут. Уверял, что его отделение тоже работает над этим делом и что он, как следователь, не упустит ни единой детали.       Рассказывал, как они ходили на похороны, как опознавали изувеченное тело. Но сколько бы он не доказывал, сколько бы не распинался, мама всё отрицала, она упорно доказывала, что её муж бредит, что завтра нужно отвести его к врачу, что девочка на опознании была не их дочкой, и что во всём виновата нервная робота мужа.       В конце концов, женщина тоже начала срываться на крик, они всё ссорились, вопили, прозвучал звон битого стекла, а потом плачь, тихий и отчаянный. Только он, не было больше ни криков, ни воплей, лишь редкие тихие всхлипы, да и те вскоре прекратились. Я видел сквозь приоткрытую дверь, как папа переносил спящую маму на руках по коридору, в их спальню, потом хлопок двери и всё.       А я и дальше не мог уснуть — ни через час, ни через два. Всё думал и наблюдал за тем, как мои крохотные надежды на спокойную жизнь постепенно рушились. Мало-помалу мысли о том, что не пойди я тогда на тот концерт, приди я вовремя, и всё было бы хорошо, все были бы живы, начали приобретать свою значительность. Они въедалась мне пальцами с кожу, оставляя синяки, выгрызали мое сердце, оставляя по себе тупую боль за грудиной и очень медленно добирались до мозга, не давая сомкнуть глаз.

***

      После возвращения из больницы моя жизнь постепенно начала приобретать свою, новую рутину. Более примитивную и абсолютно не приятную. Дом, школа, дом, вечерняя брань, как я называл систематические ссоры родителей и так по кругу.        В музыкалку я больше ходил, папа просил побольше проводить времени с мамой. Та же была совсем плоха. То расспрашивала, когда придёт Катя, то сама находила причину её отсутствия, иногда говорила, что видела сегодня дочку и распивала с ней чай. Я просто слушал, пытаясь особо не вдаваться в смысл сказанного.       Куда сложнее было смотреть на её постоянно улыбающейся лицо — таким оно не было лишь в редкие моменты плача или крика. Пустые, почти сиреневые глаза и ясная улыбка: казалось, не было более пугающей гримасы, чем эта.       И всё же, домой я особо не спешил, впервые в жизни мне не хотелось возвращаться. Я то и дело бродил по улицам, наблюдая за неспешной жизнью спальных районов, пока не договорился с заучем в нашей школе, что та разрешит мне иногда оставаться в одном из кабинетов поиграть на скрипке. Дома я играть не мог, маму это раздражало, её много что раздражало в последнее время. Да и за инструментом я соскучился.       Так и получалось: горячий душ, такой, чтоб аж докрасна, скудный завтрак, скучные уроки, споры с друзьями, что уже не казались такими интересными, скрипка, дом, отвратительный запах молочной каши, такой же отвратительный ужин с вечно улыбающейся матерью. За всё время та лишь раз удосужилась спросить, как у меня дела, и то только по приезду из больницы.        Она всё тараторила о моей сестре, рассказывала, как волнуеться о её поступлении, как боиться, что та попадёт в плохую компанию, как из дому уедет, что курить начнёт, это ж так вредно. Вот только на меня маме, по всему видимому, было абсолютно плевать. Я злился: злился и понимал что не должен, просто-напросто не имею права. Ведь никто не виноват в случившемся, правда?       Потом, к часу одиннадцатому, домой приходил папа и тихонько наигрывал на гитаре какую то успокаивающую мелодию. Только так мама засыпала. Кажется, эту же мелодию он мне наигрывал на ночь, когда я был совсем маленьким, так успокаивало…       Одно в моей жизни осталось неизменным — безглазый кот Урод, что жил между вторым и первым этажами, да наличее домашнего задания. То ли из-за обилия свободного времени после ухода из музыкалки, то ли из-за одного из немногих способов отвлечься, учиться я стал значительно лучше прежнего. Жаль, этого никто не оценил.

***

      Время после я помню достаточно размыто — приблизительно тогда, в классе восьмом начал баловаться сигаретами. Было страшно что меня заметят за этим делом, особенно отец. Помню, как сильно он кричал на Катю, когда мать нашла в её куртке пачку Мальборо. Как это его идеальная во всех смыслах дочь курит?       Я тогда отчасти ликовал, было приятно видеть, как орут на неё, а не на меня. Будто я был чем-то лучше.       Меня мучила бессонница, я подолгу ворочился в постели, чёртовы мысли не давали уснуть, потом, забросив все попытки отдаться в объятия Морфея, садился за изучение химии.       Зазубривая формулы, реакции, свойства тех или иных веществ, я на время забывал о существующих проблемах, о сходящей с ума матери, о вечно отсутствующем отце, о грёбанном чувстве вины, что настигало меня изо дня в день.        Мне казалось, что во всех бедах виноват только я — не пойди я тогда на концерт, найди я тогда Катю, всё было бы хорошо. Кажется, я и сам постепенно начинал сходить с ума.       Я всё тщательно просчитал, ночью, когда родители уже шли на боковую и когда мозг переставал воспринимать хоть какую нибудь информацию, я бесшумно доставал хорошо запрятанную пачку сигарет в старом уже малом для меня кроссовке, тихонько (насколько это было возможно) открывал настежь окно и курил, тщательно следя за потоком ветра, дабы сигаретный дым не проникал в помещение.       Кровать в родительской комнате была стара и предательски скрипела, стоило кому-то встать или лечь. Я бы услышал. От их комнаты до моей отец в полудрёме доходил секунд за семь — этого в полне хватало, чтобы прикрыть окно и быстро лечь на кровать. А прохладу можно было объяснить простым проветриванием.       Мне нравиться лёгкий привкус сигарет во рту. Нравилось ощущать, как мышцы постепенно начинали расслабляться, как голова начинала пустеть, оставляя лишь лёгкую дрожь от уже весеннего холода.       Одной из таких ночей, уже привычно доставая кроссовок из-под кровати, я услышал шум откуда-то из коридора. Помню, как тогда испугался. С кухни в прихожую бил тусклый свет. За столом сидел отец, копаясь в куче каких-то бумажек. Там же стояла чекушка и гранённый стакан. Он, наверное, и не сразу меня заметил, лишь подойдя я к нему вплотную, он поднял на меня стеклянные глаза: — О, Ваня. Ты чего не спишь? — Воды пришёл попить, — соврал я. — А ты? — Работаю, — сухо ответил тот. Увидев, что ответ меня не удовлетворил, добавил: — Нашли ещё одну девушку лет двадцати пяти, с покарёженным телом и сломанной куклой рядом. Этот ирод будто нарочно оставляет улики, которые всё равно нас ни к чему не приводят! В этот раз заставил глазеть на всё дочь несчастной, девочку, чуть младше тебя возростом.       Меня аж переключило, в голове всплыли образы, выдуманные моей больной фантазией. Я представил Катю, которая вот так бездыханно лежит, вся в крови, с переломанными конечностями: — Черт! Не нужно было тебе говорить! Голова уже совсем не соображает. Ты как? — завидев моё и без того бледное лицо, отец, наверное, сильно перепугался. — Слышишь? Ваня! — сердце начало предательски стонать уже привычной болью. –Так, давай валерьянки выпьем.– глаза у отца бегали в панике со стороны в сторону, а мне воздуха катастрофически не хватало, я представлял, как трещат Катины кости, как медленно становились фиолетовыми её губы на холоде, растянутые в крике, мольбе о пощаде, как сердце переставало биться. — Эй! Слышишь?! Сына, смотри на меня! Давай, вдох-выдох, раз-вдох, два-выдох, три-вдох, четыре-выдох… — не знаю, сколько он так считал, но меня это порядком успокаивало, становилось легче и начинало клонить в сон, будто после долгого непрекратимого плача ты начинаешь потихоньку успокаиваться, пока не останется лишь лёгкая головная боль и нервная икота. –Ты как? Успокоился? — я мотнул головой.       Папа медленно опустился на свой ступ, схватившись руками за голову, видно было, он тоже порядком перенервничал и устал. –Господи…– мы сидели так, долго наверное, тишина успокаивала, лишь часы тихо тикали. — Ты принимаешь те таблетки, что доктор прописал? –Да, — ложь, первые разы, когда сердце давало о себе знать, я выпивал красную пилюлю, но потом, мне эта боль за грудиной показалась приятной. Да, было больно, зато все чёртовы раздумия уходили на второйплан. Со временем боль приходила всё чаще, словно служа доказательством того, что я всё ещё жив.

***