Сокрушающее отречение

На Земле я жил в таких условиях, когда мало задумываешься о добре и зле. Кто хороший, кто плохой, кто злодей, кто герой – все это существовало лишь в детских сказках, которых мне никогда не читали. С самого младенчества все вокруг меня просто выживали, то же делал и я. Размышления о морали пришли гораздо позже – вместе с крышей над головой, кучей свободного времени и обилием самопальных наркотиков, каждый из которых я считал обязанным протестировать на себе. Вместе с раскрытым сознанием они открывали во мне философские мысли, которые раньше были задавлены перманентным чувством голода. Теперь же я был не только сыт сам, но и кормил других – несчастных больных – этими же наркотиками, целительными препаратами, лечебными снадобьями… Ох, они бы все сожрали, пообещай им выздоровление, хоть лягушку под соусом из перемолотых червей. Впрочем, некоторые и не такое ели – по рецепту «великого» главного фармацевта Лондона конца 18-го века и человека, который приютил меня, - сэра Джоша Роджерса. Помимо того, что он был заправским шарлатаном и присваивал себе все мои медицинские достижения, человеком он был, в общем-то, неплохим. И именно с него и начались мои размышления о размытости добра и зла. Тогда я, несомненно, считал себя оооочень хорошим человеком. Наверное, даже лучшим. Практически мессией. Ведь я спасал жизни. … - А все ли жизни, которые ты спасешь, стоят того, дорогой Телли? – спросил как-то Роджерс, утопая в спинке широкого кресла, задумчиво смотря в полоток. Клубки дыма от длинной трубки, положенной на столик рядом, причудливо вились в воздух. Мужчина разомлел после нескольких тяжек опиума и теперь словил этакий приход на философски поболтать. Это можно было понять не только по его виду, но и по этому уменьшительному имени, которым он называл меня только в самом благодушном настроении. - Разве не каждая спасенная жизнь того стоит, сэр? – спросил я, чувствуя, как ленивая пустота начинает покидать голову, уступая заинтересованности. Несмотря на разницу в возрасте (мне на момент того разговора было 15, а ему – 45), Роджерс предпочитал философствовать под опиум именно со мной, а не с «пустоголовыми пузатыми невеждами». Мне же было и вовсе не с кем разговаривать, поэтому эти разговоры были единственным развлечением, кроме врачевания. - Ну к примеру смотри, вот тебе задачка, малой, - мужчина с энтузиазмом подхватил трубку и снова затянулся. – Есть главная дорога, которая расходится развилкой на две. На одной играет двое мальчишек, на другой – идет вусмерть нажравшийся мужик. На одну из этих дорог завернет с главной повозка со взбесившейся лошадью. И на какую бы она ни завернула, люди на ней погибнут под колесами. А теперь представь, что у тебя есть сила, вот так – хоп, - он выразительно прищелкнул пальцами, - развернуть повозку на любую из дорог. Какую выберешь? Выбор казался очевидным, но я изобразил мыслительный процесс, сподобив это своей порцией опиума. - С ужравшимся мужиком, - ответил, выдыхая дым. Фармацевт покивал. - Ну естесссвенно. С текущими условиями. А давай рассмотрим шире. Например, ты бы знал, что у этого мужлана дома большая семья, которая без него не прокормит себя, а бухает он только по праздникам и вот сегодня просто не повезло… Я приоткрыл рот – я ненавидел, когда меня ловили на загадки с двойным дном, но Роджерс, посмеиваясь, выставил ладонь, предвкушая реакцию. - Стой-стой, Телли, это еще не все! Самый эпос впереди! Те мальчишки. Через 20 лет они станут дуэтом страшных убийц, на счету которых будет сотня жертв. Вот и подумай, кого ты спас. Откуда ты знаешь, в чьи глотки ты вливаешь свои чудо-зелья – будущим достопочтенным мужьям или бандюгам подколодным. Ну чтож, эффект был достигнут. - Я ожидал чего-то подобного, сэр, - оставалось только скептически поподжимать губы. – Но это подло. Мы не можем знать будущего. Так можно перевернуть что угодно. Выбор приходится принимать всегда в «текущих условиях». - Да, да, это так, но это не тот вывод, который ты должен сделать. - Боюсь, не совсем понимаю вас, сэр… - Какова мораль этой задачки? – Роджерс смотрел слегка расфокусированным, но вдумчиво-хитрым взглядом, словно змей-искуситель. Образцовый шарлатан. Я глубоко вдохнул и прикрыл глаза. Сознание под опиумом качалось на мягких волнах – и они простирались сейчас ооочень широко. - Что «мораль» относительна… Ты можешь считать себя спасителем, но по ту сторону будет кто-то, у кого своя правда. - Верно, милый Телли… Верно… Поэтому я не терзаюсь виной, когда даю больным разное дерьмо. Ведь я даю им и надежду. И они могут выздороветь… А могут стать убивцами… Мораль относительна… Да и ее и вовсе нет. Помни об этом всегда, малой… Мужчина тоже закрыл глаза, полностью обмякая в кресле. *** Но вспомнить мне пришлось лишь 19 лет спустя. В посмертной жизни, в Департаменте шинигами. Когда «своя правда» была в руках того, кого я любил больше любой из своих жизней. И когда мне пришлось решать, где лежат границы того «шире», за которыми я не готов простить чужую ужасающую мораль. Все часы того рокового дня – кануна нового 1819 года, на десятилетия зафиксировались на моей пленке жизни так четко, что мне казалось, я буду помнить их, даже если эти куски отсечь косой смерти. Все началось, когда я только что вернулся в свою лабораторию от милахи Дэнни Круспэ, чей образ уже давно выветрился у меня из памяти, и любезно утешавшего меня тогда своими словами, руками, губами, и желавшего бы и другими частями тела. И я продолжаю прокручивать их, глядя словно со стороны. …Как растягивается на вечность эта минута, когда заставший меня врасплох Седовласка тушит окурок в какой-то лабораторной банке. Как он размыкает свои длиннющие скрещенные на столе ноги в щегольских сапогах и опускает их со стола на пол с громким щелчком каблуков… И вместе с этим что-то щелкает внутри и у меня, приводя в себя. … Канун Нового года, 00:10. Шок сменялся жгучей злостью. Отелло вскинул на внезапно объявившегося «отступника» колючий взгляд. Тот приближался к нему все с такой же несходящей ухмылкой, но на лице ученого не высвечивалось ни тени ответного выражения. - Стой где стоишь! – он выставил перед ним руку. Серебристоволосый жнец демонстративно вздернул брови. - Что такое, драгоценный напарничек? Ты что, не соскучился по мне? - Будь я хоть на один атом драгоценен в твоей замороженной душе, ты бы никогда не поступил так. Я знал, что ты можешь быть той еще скотиной по отношению… да к кому угодно, но я никогда не думал, что ты поступишь так со мной! - Да в чем дело? – пренебрежительно хмыкнул он. – Тебя, что, так задело, что я плюнул на наказания Генриксона? Я же сказал все валить на меня. Тебя же не наказали? Отелло издал гневный выдох и яростно уставился на него, сложив руки на груди. - Седовласка, ты Меня считаешь полнейшим дегенератом или сам такой? Видимо не ожидая подобных предъяв от неожиданно вздорного напарничка, тот прищурил глаза и наклонил голову вбок, оглядывая его – будто не видел год. Отелло нервно сглотнул, подрастеряв в запале – ему вовсе не надо было, чтобы проницательный взгляд выцепил в его облике то, что он старался скрыть. Он поплотнее свел руки на халате, запахивая его. Наконец Седовласка прищелкнул языком и провел его кончиком между губ. - Таааак. И как много ты видел? - Когда? - Когда – не знаю, - он как ни в чем не бывало развел руками. – Это ты мне скажи, как часто ты играешься в ищейку на Земле. Отелло прикрыл глаза с ощущением, что сбываются его худшие подозрения. Странно. Неужели он до сих пор надеялся, что ему это приснилось? - Я видел достаточно. Чтобы понять, за ЧЬЮ реакцию ты так трясешься, когда просишь не рассказывать, лежа продырявленный у черного выхода таверны. И почему эта гребанная семейка так значима. Седовласка поднес ладонь к лицу и начал покачивать головой с непонятным выражением – то ли от стыда, что его поймали на «месте преступления» (хотя представить его таковым было абсурдно), то ли поражаясь идиотизму собеседника (что уже было очень правдоподобно). - Я все гадал… - упорно продолжал Отелло. – За 15 лет ни одной связи в Департаменте, даже мизерного слушка… Да не может такого быть! Потому что никакой ты не «аскетичный мрачный жнец», как бы ни хотел им казаться! И я ждал, когда эта идиотская игра в уход от всего людского закончится. Когда ты скинешь свой кокон и поддашься нормальности. И каков же был мой долбанный восторг, когда я подумал, что это произошло в постели со мной! Сквозь ладонь Седовласки начала проглядывать саркастичная усмешка, и Отелло стиснул зубы. - «Гениальный», мать его, ученый, - со стебом над собой желчно выдал он. – И как я мог упустить из уравнения, что для тебя может существовать не только мир Департамента! По себе мерял! Ведь для меня не существует ничего, кроме того, что здесь! На Земле у меня ничего не осталось, да никогда и не было! А ты… как давно ты живешь двойной жизнью с этими Фантомхайвами?! Как давно крутишь романчик с этой графиней? Почему ничего не рассказывал мне – за все эти 15 лет, что я ношусь за тобой как собачонка карманная! Психику решил пожалеть?! Ну спасибочки, благодетель ты чертов! Что ты ржешь?! ЧТО ТЫ РЖЕШЬ, КРЕТИН?!!! Седовласка уже в открытую заливался, опустив руку от лица и откинув голову назад. Отсмеявшись под возмущенное дыхание Отелло и мечущие молнии изумрудные глаза, он распрямился и с безучастно-скучающим видом произнес: - Оставь эту истерику, ребятенок. Ты понятия не имеешь, о чем говоришь. А «эта графиня» замужем. - Охохо! – криминалист некрасиво сымитировал напарника. – С замужними спим, Седовласка? Значит твои моральные нормы дерьмовы не только по отношению ко мне! Чтож, утешение слабое, но как приятно знать, что я не единственный пострадавший от твоего нарциссизма! Беловолосый жнец снова начал похихикивать, чем приводил Отелло все в большее бешенство. - Хватит ржать, придурок! Ты вообще меня слышишь?! Сколько раз я просил рассказать хоть что-то! Ты знаешь обо мне все, ты же мне… родной, единственный родной человек, который вообще когда-либо был! Я отдавал тебе все, что у меня было! Работал по 20 часов в сутки, лишь бы приготовить препарат, который тебе внезапно приспичило! Прекращал общаться со всеми, кто тебе не нравился! Да если бы ты, мать твою, сказал больше вообще НИ С КЕМ не общаться, я бы и на это пошел! Но для этого у меня должен быть ТЫ! А тебя никогда не было! Я ни черта о тебе не знаю! НИ ЧЕРТА! А знаешь что?! Иди ты сам к черту, эгоист конченный! Больше я такого терпеть не буду! После того, как сравнил! Когда понял, КАКОЕ может быть ко мне отношение! Когда говорят, что аж на руках бл*дь носить готовы, когда заботятся так, как ни…! Он резко оборвался и прикусил язык, поняв, что крайне непредусмотрительно перегнул палку. Ироничный хохот напарника оборвался уже где-то на середине этой праведной тирады, и теперь зеленая трясина его глаз испускала в сторону Отелло яд. Тема того, что единственный заботящийся о нем «в этом клоповнике» - это сам Седовласка и ни в коем случае никто другой, была почему-то для него особо болезненной. Отелло и сам не понимал, почему, а уж учитывая последние обстоятельства, в которых казалось, что тому и вовсе нет до него дела… И сейчас тоже не сразу понял, что прожигающий взгляд напротив дырявит на нем вполне конкретное место. И явно ниже уровня его собственных глаз… Отелло выдохнул, испуганно расширив глаза и неуклюжим движением сведя руки обратно к груди. Но было поздно. Палевный видок под его халатом, пока он приправлял свою «истерику» активной жестикуляцией, уже засветился во всей красе. Седовласка резко шагнул вперед – Отелло порывисто подался назад, тот сделал еще один наступающий шаг – Отелло отступил противоположной ногой, он шагнул снова – и ученый снова отступил. - Долго вальсировать будем, напарничек? – жнец неприятно усмехнулся. – Давай показывай, что там у тебя. Или точнее… чего нет? - Где? – тупо выдал Отелло, продолжая пятиться назад. - Сам покажешь, или содрать с тебя эту задротскую униформу? – процедил он, парализующим взглядом пригвоздив его к месту. – Второй вариант побольнее будет. Отелло молчал, лишь тяжело дыша, стиснув руки на груди и упрямо уставившись на него. - Ерепениться вздумал? – Седовласка зловеще прищурился. – А мне-то казалось, ты так жаждешь, чтобы я тебя раздел! Или действительно так тащишься получать от меня боль? Отелло возмущенно округлил глаза, шумно выдохнув. - Я не-на-ви-жу боль! – сквозь зубы прошипел он. – И тебя я ненавижу. - Да ну?! – издевательски хохотнул Седовласка. – Давай посмотрим. Напористым шагом вперед он цепко схватил его за запястье и круто вывернул. Парень приглушенно вскрикнул, инстинктивно согнувшись в сторону выкрученной руки, а тот схватил его за халат в промежутке между пуговиц, скрутил кулак и рванул на себя. На пол посыпались пуговицы, а между обрывков ткани показалась обнаженная грудь лаборанта, по двум бокам от которой болтались такие же жалкие обрывки рубашки. На несколько секунд воцарилась звенящая тишина. Они прожигали друг друга взглядами: Отелло, упорно сведя брови, и Седовласка, не отпуская его халат в побледневшем от сжатия кулаке, и смотря так, будто у его «карманной собачонки» выросли клыки змеи, насквозь пронзившие ему этот кулак. - Мммм, красотень-то какая… - угрожающе-бархатным голосом выдал он. – Круспэ пожестче любит? А ты, дитятко, - презрительным взглядом с головы до ног, - еще МНЕ тут предъявляешь, что я с кем-то «сплю»? Наркоша распутный в моралисты заделался? Вот умора, - он разжал руку на его халате, крутанул к себе спиной и не церемонясь с силой толкнул вперед – к тому самому зеркалу, в котором ученый и приметил его изначально. Отелло неуклюже пропахал вперед несколько шагов, врезавшись руками в раковину, и Седовласка, моментально нависший над его спиной, лишил его возможности на движение, до боли вжав в раковину. Он оттянул его волосы на затылке и остановил лицом перед зеркалом – тот, морщась, ненавидящим взглядом вперился в него оттуда. – Смотри на себя, Отелло. Знаешь, кто ты? Слабый избалованный мальчишка. Ты знаешь, что это такое – когда на тебя давит обязанность большая, чем твое новое бессмертное существование? Знаешь ощущение царапающих льдин страха, когда понимаешь, что только твоя многоходовка может сработать? Ты когда-нибудь брал ответственность? Тебе когда-нибудь было так жутко? А может в твою головушку хоть раз пришла мысль, что мне может быть потяжелее твоего капризного нытья, что я что-то там тебе не рассказываю, и что у меня есть веские причины для этого? Неееет… ты пригретый гедонист, который чуть что закидывается наркотой или бежит трахаться к любому, кто на него глазками похлопает. Ты даже из жизни ушел под кайфом! Как смеешь ты говорить, что ненавидишь боль, если даже не знаешь, что это такое? – он вдавил ногтем в его обнаженную грудь и показательным движением провел от ключицы до ремня брюк, оставляя алеющий след. Вот она – чужая правда. Все это: «относительная мораль», Роджерс и клубки опиума под потолком – все это всплыло в голове так ярко, что перебило боль от царапины. И Отелло не разорвал зрительного контакта, поражаясь все сильнее. Во взгляде через его плечо в зеркале не осталось ни грамма сарказма. Он вообще не помнил, когда Седовласка выглядел таким серьезным, вымотанным и… уязвленным? Да, он знал, убийственно точно знал, какой тот образцовый манипулятор, и насколько в его стиле перевернуть все с ног на голову, но не мог ничего поделать с крушащими душу эмоциями. И эти призраки прошлого услужливо нашептывали ему, что он действительно НЕ ЗНАЛ. Не знал, ЧТО тот переживал за свою жизнь и за что так боится сейчас. Заклеймив его конченным эгоистом, Отелло не видел, что и сам был таким. Не задумался о том, что на Земле за кадром его зрения может происходить что-то слишком опасное, во что напарник не хочет его втягивать, и что какой-то отвлеченный смех Седовласки с дворянами – не показатель его хорошего душевного самочувствия… И внезапно все его существо взмолилось об одном – чтобы друг не разочаровывался в нем. Отражаться в его глазах ТАК было невыносимо. - …Я ведь сказал, что скоро ты все узнаешь, - продолжал тот, словно вступил в сговор с накрывающей его виной. – Я извинился, напарничек. И просил лишь об одном – не связываться с Круспэ. Хотел проверить твою верность. Хотел посмотреть, как ты будешь общаться с теми, кто считает меня сатанинским отродьем, пока меня самого не будет рядом. Как видишь… проверку ты не прошел, - он убрал сдерживающие руки, ожесточенно выдохнул и отшагнул назад. Отелло, выпущенный из его хватки, крутанулся к нему – с исказившимся лицом, с взрывающимся внутри отчаянным протестом. - Да не трахался я с ним, дьявол тебя раздери, Седовласка! Плевать мне на него, и тебе я верен! Но ТЫ за что так со мной?! Почему нельзя было просто сказать, что у тебя проблемы, вместо того, чтобы изображать равнодушный кремень? Думаешь, я бы не понял и не засунул свое нытье поглубже до нужной поры? Чем я заслужил такое недоверие? Он горько качал опущенной головой, поэтому, когда его вдруг привлекла к себе сильная рука, вздрогнул и ошарашенно выдохнул. Седовласка почти никогда не обнимал его. А уж так – тем более. Он крепко прижал его к своей груди, и Отелло вжался в него так, словно от этого зависела его жизнь. И всем телом чувствовал, как в них обоих распускаются пружины напряжения и стихает внутренняя ярость. От этого щемило в глазах. Он уткнулся носом в прядь белоснежных волос на плече напротив и прикрыл глаза, умоляя, чтобы это продлилось ближайшую вечность… как Седовласка вдруг потеребил пальцами по его позвоночнику, словно извиняясь, и отпустил объятие. Отелло едва не выдал мучительный стон, не зная, за что Вселенная так изощренно издевается над ним, будто она, такая гребанно-великомудрая, не понимает, в каком взвинченном состоянии он явился сюда и вообще находится последнюю неделю. Его и так пугали эти перепады: то жажда врезать несносному напарничку, то желание практически на коленях умолять простить его. В мыслях он то проклинал его, то признавался в безумной любви, перемешивая все это жуткой нецензурщиной. И знал, что больше никто и никогда не сможет подобным образом действовать на его нервную систему. Седовласка тем временем непринужденно уселся обратно в кресло, закинул ноги на стол и достал сигарету. И Отелло, запахнув разорванный халат, терпеливо ждал, пока он затягивался, с глубокомысленным видом выдыхая в потолок, прежде чем вновь соизволил обратить на него взгляд. - Завтра наступает 1819 год. И проводить его, как и все последующие, я буду на Земле. Отелло открыл рот, но Седовласка повелительным движением ладони оборвал его. - …Я вернулся решить несколько последних дел, которые могу сделать только здесь. А потом я исчезну из Департамента. Навсегда. И ничто не сможет остановить меня, Отелло. Я ненавижу это место, и ты всегда об этом знал. Ученый лишь моргнул несколько раз, понимая, что что бы он ни сделал – начни гневно орать или рухни на колени со слезами – все это вызовет лишь пренебрежительную усмешку. Это был Седовласка. Если он что-то решил, никто никогда не мог поколебать его. Да и, честно говоря, проведя эти несколько суток без него и со всеми этими домыслами, Отелло морально был готов именно к такому повороту сюжета. Парень подошел к столу и, напряженно смотря сквозь витиеватые клубки дыма напротив, спросил: - И что же это за дела? «Забрать меня»? - Забрать тебя, драгоценный напарничек, несомненно, одно из главных. А об остальных ты узнаешь, когда придешь в главную лабораторию завтра после полуночи. А до этого времени не суйся туда. Мне нужно серьезно поработать. - Поработать? В главной лаборатории? Над чем, Седовласка? – с хрипотцой спросил он. На губах жнеца, смотрящего на свои табачные вертели под потолком, заиграла плутоватая ухмылка. - Завтра же корпоратив, не так ли? Сходи туда, ты этого хотел, попрощайся с Департаментом. Я знаю, что для тебя значимо это место. И хорошенько подумай. Потому что я дам выбор лишь раз, ведь верность мне нужна безраздельная и безусловная. И если ты решишь пойти со мной… я буду уверен, что ты действительно мой напарник навеки, - взгляд, сменившийся на пробирающе-серьезный, обратился к нему. – И тогда со своей стороны я отплачу тебе такой же преданностью. И вечной защитой. Ииии… уничтожу любого, кто может тебя обидеть, - Седовласка языком переложил сигарету в другой уголок рта. Пока Отелло в затянувшейся паузе, лишь часто моргая, переваривал эту патетичную речь, он вновь поменял выражение лица на лукавое. - Ну а пока… жаловался, что я ничего не рассказываю? Чтож, присаживайся, потолкуем. Ночка только начинается. А завтра… Великий день. … И в ту ночку я узнал… многое. Чтобы в очередной раз убедиться, что мне посчастливилось называть своим напарником самое неотразимое создание на всем свете. И тогда, под терракотовым виски, проникновенными малахитовыми глазами и густыми клубками дыма, я правда думал, что пойду за ним хоть на край света. *** Канун Нового года, 23:30. К новогоднему корпоративу главный зал собраний Департамента украсили совместными усилиями добровольцев всех отделов и оснастили аппаратурой по прототипу ночных клубов будущего. Праздничные столы были уставлены блюдами из лучших земных ресторанов, вокруг слышался звон фужеров, и нарядно одетые шинигами весело переговаривались. Царила абсолютно праздничная, заражающая радостью атмосфера. И лишь один жнец был неподвержен всеобщему позитиву. Он стоял поодаль от сбивающихся в кучки служащих, в непривычно формальном одеянии: черном смокинге, галстуке, с уложенными волосами, но лишенным улыбки бледноватым лицом. И, смотря на все демонстративное празднество, мог думать лишь об одном… Неужели ли он действительно сейчас прощается? Даже этот костюм – словно последняя дань службе в Департаменте. - Я тебя нн..енавижу, хренов ты умник, - внезапно отрывисто раздалось откуда-то сбоку, и Отелло вздрогнул, оборачиваясь. Напротив стоял, с серьезно поплывшими глазами, тот назойливый приятель Дэниэла Рик, который был ему максимально неприятен. - Эмм… прости, любезный Рик? – ученый скривился в фальшивой улыбке. - Что ты с ним с.. э… сделал? – он махнул в его сторону стаканом, от чего жидкость попала на костюм Отелло, и тот с негодующим видом встряхнул руками. – Он был адекватным типом, а с те..х пор, как появился ты, совсем помешался. И то, как ты поступил с ним после всего… просто п*здец. Был бы ты из наших, дал тебе в морду. Теперь-то тебя защитить некому, - он презрительно оглядел его с головы до ног. – Лис ускакал в земную нору, мда? Отелло ожесточенно прищурился. - Проспись, дорогуша. Мне с тобой разговаривать не о чем. Пусть твой друг сам выясняет со мной отношения. - А ты его видишь? – Рик издевательски развел руками. – Он даже не соизво… хмк… соизволил мне дверь открыть! Даже словечка не сказал! Отелло повел головой, нахмурился и сощурился еще сильнее. - Погоди… Дэниэл не пришел на корпоратив… и ничего тебе не сказал? - Угу, - он размашисто кивнул, икнув следом. – Заперся в комнате. Уж не знаю, что он там делает один… по тебе рыдает наверное. Бл*дь, когда я об этом думаю, мне еще сильнее тебе врезать охота. Уж извини, умник ученый, ничего личного на самом деле, - парень пьяно хмыкнул. - А с чего ты решил, что он заперся в комнате? – выдал Отелло, стараясь звучать бесстрастно. - Всс…смысле? - Ты сказал, он не открыл тебе и не сказал ни слова. Так с чего решил, что он вообще там? Рик замолк, переминаясь с ноги на ногу и озадаченно моргая. - А где еще? В отличие от него, Отелло моргнул лишь один раз – словно в замедленном режиме, и уставился в муть его глаз – а на самом деле сквозь. На его горе или счастье, Рик был слишком пьян, чтобы понять, какое ужасающее осознание высвечивается в изумрудных глазах напротив. «- …ты узнаешь, когда придешь в главную лабораторию завтра после полуночи. А до этого времени не суйся туда. Мне нужно серьезно поработать. - Поработать? В главной лаборатории? Над чем, Седовласка?» - Нет… - шепот одними губами, моментально пересохшими. - Чего? – Рик шагнул к нему, склонив голову, но Отелло порывисто вырвал у него из рук стакан и влил в себя жидкость, оказавшуюся водкой. – Эй, ты че… Прежде, чем он успел что-то сообразить, лаборант уже кинулся прочь к выходу из зала. … В научном отделении было безлюдно и мрачно. Отелло шел вдоль пустых белых коридоров, пытаясь справиться с учащенным от нервов и дурного предчувствия дыханием, зная, что тусклый огонек будет гореть лишь в одном кабинете. В главной лаборатории, где хранились те самые морозилки… Распахнутая дверь, и задержанное дыхание, пока статная фигура в черном плаще поворачивалась к нему, взмахнув серебристыми волосами. - Ты рано, напарничек, - на губах Седовласки высветилась холодная ухмылка. – Тебе уже не терпится свалить из этой дыры? - Где Круспэ? – хрипло выдал он. Тот молчал, не переставая кривить губы. - Отвечай, Седовласка! – Отелло шагнул вперед, пронзая его взглядом из-под сильно сдвинутых бровей. … Канун Нового года, 15:00. …Я не могу судить за милаху Дэнни, но когда я представляю его тогда, сидящего за столом в своем кабинете, тоскливо смотрящего в окно на закручивающиеся в густые воронки снежинки, мне кажется, он думал обо мне. Любил или ненавидел – это уже другой вопрос. Я вижу его аккуратный стол. Вижу прибранные бумаги, закрытые папки, сложенную канцелярию. Последний рабочий день… Он мог смело идти отдыхать и готовиться к сегодняшнему корпоративу. Планировал ли он туда идти на самом деле… Возможно, после моего позорного побега из его комнаты он и правда не хотел меня видеть. В любом случае, ему стоило идти домой. Но… дверь с шелестящим шорохом уже медленно отворялась. Меня там не было, но рассказчицкий дар Седовласки всегда был на высоте – настолько, что я вижу себя стоящим там третьим, наблюдающим, как подскочивший на стуле шатен, распахнув глаза, в шоке созерцает последнего на свете жнеца, которого ожидал сейчас увидеть. В его кабинет, в длинном черном плаще, по которому в контраст струились иссера-белые пряди волос, входил сам недавний объявленный в розыск № 136649. - Лис! – импульсивно крикнул Дэниэл. – Т..ты… что здесь делаешь?! - Тише, тише, Круспэ! – безмятежно посмеялся серебристоволосый, закрывая за собой дверь. – Расслабься. Я пришел с миром. Парень нервно заозирался вокруг, будто ища каких-то подсказок, что ему делать с неожиданным гостем. А тот тем временем с загадочной ухмылкой бесшумно заскользил вдоль по кабинету, с нарочитым любопытством оглядываясь. - Мммм… миленько тут у тебя… Нравится работать в отдельном кабинете, Круспэ? - Как ты прошел сюда незаметно? – хмурился он. – Тебя же разыскивают! - А напомни-ка, за какие такие деяния ты заслужил отдельный кабинет после лишь года службы? – Лис провел пальцами по поверхностям полок. Мерзкая надменность его тона заставила Дэниэла стиснуть зубы. - Я вычислил жницу из административного отдела, которая сливала демону места гибели людей раньше времени, чем туда прибудут жнецы. - Ах, точно-точно! У той жницы вроде был роман с демоном высшего уровня? Блестящая работа! Какой ты у нас головастый юнец! Кажется, просто специализируешься на всяких предательствах? – Лис развернулся к нему все с такой же поигрывающей на лице ухмылочкой, а парень все так же сжимал челюсти, вверху которых теперь выступили желваки. - Да, я хорошо вижу предателей. - Поэтому так усердно разнюхивал информацию про наш «объединенный с судмедэкспертизой проект»? Выдерживать этот одержимый взгляд было сложно – его словно физически скручивали по конечностям. Но через несколько секунд, не спасовав, Дэниэл почувствовал себя гораздо увереннее. - Лис, если у тебя ко мне есть какие-то претензии, связанные с… судмедэкспертизой, выкладывай, - уже спокойно выдал он, довольный, что держится достойно. Тот усмехнулся, заложил руки за спину и прошагал по кабинету до окна, задумчиво смотря туда. - Да, ты прав, Круспэ… Есть. Там работает жнец, которого я больше не хочу расстраивать. И если тебе он тоже дорог, предлагаю закопать наш топор войны, - он повернулся к нему с серьезным выражением, и Дэн не удержался, чтобы не взметнуть вверх брови. - Я с тобой не «воюю», Лис! И уж его расстраивать хочу меньше всего на свете! Может поэтому именно Я оказываюсь рядом каждый раз, когда его расстраиваешь ТЫ? – он сильно нахмурился. - Чтож, справедливо… Пожалуй, я должен сказать тебе за это спасибо, не так ли? – он слащаво улыбнулся. – А собственно, почему бы и не сейчас? Пойдем в гости к нашему общему дорогому судмедэксперту в его отдел, и мы покажем тебе, что это за «проект», которым ты так интересуешься. Надеюсь, после этого ты прекратишь свои подозрения против меня. Дэниэл вконец перестал понимать, что происходит. - Да что с тобой, семпай? С чего это ты такой… милый? - Ооо, ты плохо знаешь меня, Круспэ… Я могу быть ооочень милым! К тому же… сегодня же канун Нового года, - он кинул взгляд в окно на парящие снежинки. – Сегодня просто обязаны свершаться всякие… метаморфозы, не так ли? … И снова научное отделение, пустынное уже тогда – как и во всех отделах, сегодня сотрудники могли закончить рабочий день гораздо раньше. Пришлось переместиться, что Лис любезно проделал сам на двоих – так как Дэниэлу «не нужны проблемы с нелегальной телепортацией, а у него их и так полно». Он открыл дверь в кабинет своим ключом, что Дэна, впрочем, даже не удивило, и с демонстративной улыбкой артистичными взмахами показал ему руками вперед. Тот прошел, оглядываясь – самого их «общего дорогого судмедэксперта» тут явно не наблюдалось. - Где Отелло? – нахмурился он. - Тшш…! – Лис игриво приложил пальчик с черным маникюром к губам. Да уж, он явно был в ударе. – Давай сначала постараемся не разбудить тех, кого он тут хранит. Он проскользил вперед, словно мрачной тенью в приглушенном освещении, к одной из стен, в которой располагался ряд встроенных ящиков с замками. Дэниэл видел их раньше, и спрашивал, но Отелло ограничивался объяснениями, что там хранятся «всякие разные заумные научные причуды», и он отстал, так как тот объяснял так буквально все в лаборатории. - «Кого»? – переспросил он. На лице беловолосого жнеца снова начала высвечиваться неприятная ухмылка, и Дэниэл ощутил накатывающее плохое предчувствие. Напряжение возвращалось в каждую клеточку тела. Здесь – в самом уединенном отделе Департамента, в полумраке, наедине с этим шизанутым, ему моментально стало очевидно, что прийти сюда было плохой идеей. - Знакомься! А вот и наш «проектик»! – Лис с театральным видом дернул на себя один из замков. Наружу выехал большой ящик, и Дэниэл с замирающим сердцем и пересохшим горлом уставился внутрь. Несколько секунд, онемев буквально до голосовых связок, он лишь пялился в белое лицо мертвеца, усеянного по туловищу трубками и покоящегося на дне черного ящика, словно в гробу. - Ну как, неплохо сохранился, да? – с одержимым энтузиазмом пялился на тело Лис. – А знаешь, когда он погиб? Почти пять лет назад! Дэн распрямился, разинув рот. - П..пя..ть лет?! – еле выдавил он. Осознание доходило до парализованного шоком мозга слишком туго. – То… то есть… вы… вы творите это… это, Смерть-Всеблагая-неведомо-какое-дерьмо, уже ПЯТЬ лет?! - Да поболее, Круспэ, - жнец в черном плаще лениво облокотился на стену поверх ящика. – Предвкушаю твои вопросики! Но можешь не напрягаться, я вижу, с речью у тебя сейчас совсем беда. Так что я побуду актером двух ролей, не в тягость, не переживай! Он вскинул перед собой обе руки и, сложив пальцы на манер говорящих ртов, начал отвратительное шоу, передразнивая Дэниэла: «- Значит ты правда крадешь тела с Земли, предательский Лис?» «- Абсолютная правда, головастый вынюхиватель! Ты был во всем прав!» «- И неужели мой обожаемый возлюбленный Отеллочка знает об этом?» «- О, он не просто знает, он активно участвует! Ведь тот, кто создал этот чудесный трупный маринад – это именно твой «возлюбленный»! – он наклонился и поболтал пальчиком в воде внизу ящика, ехидно похихикивая. – Ну, знаешь же этих чокнутых ученых, лишь бы поэкспериментировать!» «- Но зачем вы делаете это?! Просто складируете трупы в ящиках?!» «- Конечно не просто! Эти трупы – лишь начало моей будущей армии!» «- Что ты несешь, сумасшедший Лис?!» «- А вот смотри, недалекий Круспэ!» - он дернул одну из трубок внизу, что-то присоединил, и мертвец в ящике зашевелился. Дэниэл шарахнулся назад так, что снес собой приборы и еще какой-то хлам. Скрутило живот, и он поднес руку ко рту. А мертвец тем временем потихоньку выбирался из своего самодельного «гроба» под аккомпанемент жуткого хохота этого маньяка. - Ой-ой, затошнило, бедняжечка?! Поосторожнее, не уделай тут кабинет своего драгоценного возлюбленного! Дэниэл распрямился, откашливаясь и смотря на него ненавистными, блестящими от непроизвольной влаги глазами. - Больные… Вы оба просто на голову е*нутые психи! Да по вам не просто психушка, по вам карцер плачет! Лис с наигранным драматизмом покачал головой и поцокал языком. - Ах-ах, вот она – «великая любовь» на деле! А мой напарничек-то наивно считает, что ты таааак о нем заботишься! Он будет очень, ооочень разочарован! - Уж ты его утешишь! В Преисподней, куда вас отправят, когда узнают об этом мракобесии! - Ой, правда? – он с притворно испуганным видом приложил руку к груди. – А это кто ж узнает-то? Дэниэл посмотрел на него как на идиота. - Ты всерьез думаешь скрыть такое?! Даже если ты снова сбежишь на Землю, рано или поздно тебя найдут и ликвидируют! А твоего «напарничка» еще раньше – когда вскроют эти «гробы»! - И ты будешь созерцать казнь своего так-называемого-возлюбленного в первых рядах, Круспэ-вынюхиватель? – Лис прищурил глаза. Шатен болезненно свел брови. - Я отвернусь. Серебристоволосый жнец усмехнулся, а затем чему-то удовлетворительно закивал. - Знаешь, я долго колебался, кого выбрать… - выдал непонятное он, согнув перед собой ладонь, будто скучающе рассматривая ногти. – Признаюсь тебе честно, долгое время я ставил на Генриксона. Очень уж бесят меня всякие типы, возомнившие себя моими боссами. Но потом появился ты. Везде сующий свой нос… Посмевший посреди столовой читать мне лекции, как себя вести… Положивший глаз на мой такой нужный винтик… настраивающий его против меня… - он убрал руку, напрямую воззрившись на него. – Я действительно не хотел его расстраивать. Ведь я изначально знал, чем ты вскоре станешь. Поэтому предупредил его не связываться с тобой. Но теперь, после твоего высказанного желания его казнить, полагаю, он не расстроится. И я наконец-то могу проверить свои опыты на материале поинтереснее, - он мерзко ухмыльнулся. - Чем… стану? – тупо повторил Дэниэл. Холодный пот настигал вместе с парализующим осознанием. - О, что, все еще не понятно? Ты же вроде у нас головастый! – Лис наиграно удивленно вскинул брови. – То есть ты давно понял, что я предатель, а что не следует куда-то идти со мной вдвоем – это ты не понял? Хах! Ну ладно, ладно, поораторствую опять. Ты же видишь, человека «воскресить» вполне можно, - он кинул взгляд на пошатывающегося мертвеца. – Теперь мне надо проверить… можно ли «воскресить» жнеца. Ну… как тебе такая «метаморфоза в Новый год»? Твоя собственная. Все звуки вокруг выключились, остались лишь эти горящие маниакальным блеском, чарующе-гипнотические, ненавистные глаза. …Как же можно было быть таким идиотом, милый кроха Дэнни… Как можно было полагать, что тебя отпустят отсюда со знанием того, что ты увидел? Никто даже и не узнает, где ты – ведь Седовласка, или Лис, или № 136649, или просто этот сукин сын, предусмотрительно проделал телепортацию за тебя. Почему ты просто не пошел домой… … Отелло стеклянными глазами смотрел внутрь выдвинутого черного ящика. Дыша открытым ртом, он ощущал, как неконтролируемый холодный пот скапливается на его лбу и шее настолько, что скоро начнет стекать в эту темную мутную воду, в которой, усеянное трубками, лежало мертвенное тело. Со спокойным, даже умиротворенным выражением лица, прикрытыми глазами и сомкнутыми белыми губами, которые еще сутки назад выцеловывали его по всему телу. - Непревзойденный материал, - сахарный голос Седовласки долетал словно из-за стены. – Он регенерирует даже после смерти и гораздо сильнее. Он сыграет огромную роль в будущем! Отелло резко распрямился, оступившись от прилившей к голове крови, чувствуя тошнотворное вращение комнаты вокруг. Он оперся на колени, снова склонившись, часто и прерывисто дыша через рот. - Ну-ну, напарничек, - Седовласка пощелкал языком. – Не надо так переживать. Ты же слышал, что он сказал о тебе? Он бы бросил тебя на карающую косу, как только я бы покинул Департамент! А я обещал заботиться о тебе. Обещал, что уничтожу любого, кто может тебя обидеть. Если ты беспокоишься о его душе, не бойся – она уже в Раю, как душа любого преждевременно убитого жнеца, если конечно головастик Круспэ не натворил чего-то похлеще моего, - он саркастично посмеялся, - а то в его стиле было выслеживать и сдавать всех подряд, знаешь ли. Та еще крыса. Тебе же не нужны крысы в окружении, напарничек? А мне нужен был материал жнеца для экспериментов. Отелло снова выпрямился, обеими ладонями вцепился в лоб, проводя по нему наверх и закидывая мокрую челку. - Не важно… не важно, нужен ли он мне… Важно, нужен ли теперь мне ТЫ! Ты понимаешь, кто ТЫ, Седовласка? – он с мучительным выражением уставился на ужасающе-бесстрастного жнеца, искренне считающего, что он прав. – Ты – монстр, ты – убийца! И твоя «забота» - это худший в мире карцер! Я теперь понимаю, что будет там – на Земле, и зачем я тебе там нужен. Ты посадишь меня куда-нибудь в подвал этого поместья и заставишь изобретать новые и новые технологии, чтобы ты мог дальше безнаказанно убивать людей и жнецов! Седовласка смотрел на него около минуты – и с каждой секундой в нем потухал одержимый энтузиазм. Под конец там остался только лед презрительного разочарования. - А знаешь, кто ТЫ, напарничек? Помимо того, что ты избалованный мальчишка, ты еще и лицемер. Скажи, ты ведь предполагал, что я могу убивать людей на Земле? – он провокативно усмехнулся, и Отелло судорожно сглотнул. – И почему-то ни словечка против не сказал. А теперь заартачился, что я убил того, кто против меня сыщицкие происки вел? Ай-ай-ай, и где же твоя забота? В сторону, - вдруг жестким тоном приказал он. - Что? – выдохнул Отелло. - Я должен телепортировать все оборудование на Землю. Полагаю, теперь ты мне не поможешь. Поэтому – в сторону. Ученый в панике огляделся. - Нет… я… я-я не позволю… моя работа… это вся моя работа!!! - В-сто-ро-ну, - механическим, бесчеловечным голосом – и устрашающим сильнее, чем прямая угроза. Шаг вперед. Отелло вскинул перед собой руку. - Седовласка, если ты подойдешь ближе, я активирую код спасения научного отделения, и сюда явятся Вышестоящие! - Так активируй, - он продолжал наступать на него, поблескивая холодным взглядом. – Активируй этот гребанный код, Отелло! Но ты ведь не сможешь. Ты никогда не сможешь ничего сделать против меня, сопляк ничтожный. Он схватил его руку, и тот взбунтовался. То ли рычание, то ли хрип, и выдирающееся из-под сильного тела хрупкое. Перегороженное грудью оборудование, цепкими пальцами в рубашку, всполохи ярости в изумрудных глазах. Грубый захват, быстрая, но ожесточенная борьба, короткий вскрик, заломленная за спину тонкая рука… И лицом в пол без возможности движения. - Вот же мелкая заноза! – с нотками изумления выдал Седовласка, пока Отелло протестующе хрипел на полу, зажатый им. – Совсем от рук отбился. Обидно, что ты не увидишь кульминации сегодняшнего вечера. Я так хотел, чтобы ты лицезрел, как я разношу эту Поднебесную дыру… - Отелло ошарашенно замер, а Седовласка склонился к его уху, глумливо продолжая: – Ты же понимаешь, что я должен не просто уйти? Я должен уйти ТАК, чтобы ни один жнец после этого не посмел даже попробовать приблизиться ко мне. Чтобы я стал страшной Легендой, которую будут бояться даже твои ненаглядные Вышестоящие… Прощай, Отелло, глупый, слабый, дорогой напарничек. Я лелеял на тебя большие планы, но где-то мое воспитание дало невосполнимый сбой. Времени проучить тебя у меня уже нет, но, думаю, тебя проучит само Время. Раз ты отрекся от меня, счастливо оставаться одному навек, - низким шепотом на ухо, будто проклиная. Оглушающим прикладом по голове. И темнота. *** Вот и все. Все, что происходило после того, как Седовласка вырубил меня, мне стало известно уже с пересказов до смерти напуганных шинигами, поимевших честь «лицезреть», что он сделал с тем самым залом, в котором проходил корпоратив, равно как и с десятками других помещений. Но очевидно одно – зловещее зеленое сияние его чудовищной косы еще долго будет являться к ним в посттравматических кошмарах. Я часто спрашивал себя, был ли этот его последний психоз спланированной акцией или этих разрушений можно было избежать, пойди я с ним. Можно ли было найти оправдания тому, что он совершил. И – помянуя пройдоху Роджерса – чем все это вывернется в рамках гораздо «шире», и кто на самом деле окажется злодеем, а кто спасителем. Я не знаю. Я знаю одно. Хочу. Видеть. Твои. Глаза. Мне страшно, потому что иногда, вскакивая посреди ночи – все такой же навеки один, каким ты меня и оставил, мне кажется, я начинаю их забывать. А при свете дня еще сильнее я ХОЧУ их забыть. И больше всего боюсь понять, что снова тону и буду тонуть в них до скончания веков, до самого последнего вздоха моей зависимой от тебя души и удара твоего не зависимого ни от кого ледяного сердца.

The end.