Повесть о Серебряном волке

      — Ты хочешь узнать, что случилось с твоим подчинённым, Куникидой Доппо?       Вопрос звучит прямо, прошибает насквозь, словно пуля лоб. В минуты, когда каждое произнесённое в этих стенах слово могло быть направлено против него, и даже тогда, когда его главная задача — учтиво молчать и внимательно слушать была разжёвана до мельчайших крошек... Фукудзава, казалось, делал всё с точностью до наоборот. Отстранённый и безучастный вид преступника ещё с самого начала допроса твёрдо заявлял о том, что идти на контакт тот не имеет желания никакого, но всё он же, главный враг, угрожающий мирной жизни государства, буквально пару минут назад был готов голыми руками схватиться за обнажённое лезвие, загоняя горе-охотника в свой же капкан. Вести себя иначе Юкичи никогда, вероятно, и не умел. Всё он всегда прекрасно слышал, только вот для этого ему необязательно было именно слушать.       Он совсем недавно научился чувствовать то, что кроме него не мог постичь более никто. Это ощущение, посещающее Фукудзаву каждый раз, когда тот смыкал глаза, было похоже на чёткий ритм идеально натянутой струны сямисэна, совершенный и нерушимый. Абсолютная правильность, беспорядочный хаос. Смерть и возрождение. Это и было то, за чем постоянно приглядывал и что испытывал раз за разом Юкичи, храня в себе жизни сразу нескольких людей и одновременно проживая их вместе со своей собственной. Порядок сей прекрасной мелодии души то сбивался, то выстраивался в верную линейку, то резко гас, то тут же начинал ярко искрить изо всех сил, сгорая и возрождаясь вновь и вновь. Дыхание чужих способностей преследовало его постоянно, то слабея, то зажигаясь сверхновой. Всё, что происходило в этой глухой комнате, ни в какое сравнение не шло с тем, что происходило в душе Фукудзавы здесь и сейчас, отбивая секунду за секундой неутешным звоном. Он обладал достаточной выдержкой, закалённой войной, лязгом металла и холодными годами, чтобы привыкнуть к острым цепям и извечным общественным рамкам. Он давно научился видеть в них не неизбежное заключение, а лишь сигнал к тому, чтобы до конца бороться за свою свободу, а также за свободу всех тех, кто добровольно посвятили ему свои души, вверили их ему в руки, позволяя контролировать, менять, управлять. И в плату за эту ответственность Юкичи приходилось переживать каждую свежую рану, каждое робкое, даже едва уловимое колебание души. С ним постоянно были их нечеловеческие страхи, их поистине зверские эмоции. Их отчаянное желание защитить и невероятная жажда воли. Неизменным оставалось и остаётся одно — жизнь всё ещё текла бурными потоками, тихими реками, звонкими ручьями, продолжаясь, несмотря ни на что.       Фукудзава поднимает взгляд, открывая глаза. Ему не нужно слушать, чтобы знать правду.       — В этом нет необходимости, — уверенно и спокойно произносит он. — Куникида жив.