последняя весна нашей юности

По ту сторону океана наши враги, вон там они на той стороне. Убьём их всех и тогда станем наконец свободны?

из комикса Атака титанов / Вторжение титанов

Tony Anderson — In the Distance

Белое полотно снега режет вереница следов. На днях Чхондон засыпало да так, что он утонул в сугробах. Аномальное количество снега для юга. Весь мир перевернулся за последние пять лет, и неудивительно. Теперь городок напоминает тот крошечный, что стоит в склеенном снежном шаре на полке дома. Его тоже засыпают хлопья снега, если потрясти. Хару часто глазеет на него. Вспоминает, как Чонгук сам его склеивал. Представляет, как он проводил вечера за письменным столом с пинцетом и клеем. Каждая трещинка в стекле хранит его прикосновение. Как и письма, которые он присылает. — Почему почтальон сам не принесёт письмо? — Саюри дергает за руку. — Потому что у почтальона большая сумка, и с ней очень тяжело ходить по таким большим сугробам. Из-за тонны снега, который на окраинах не особо-то и убирают, почтальон больше не ходит к домишкам за ржаным полем. Им звонят с почты и оповещают о долгожданном конверте, к которому тоже прикасался Чонгук. Сейчас это все, что у Хару есть — его сохранённые таким образом касания. На бумаге. — Я устала… — Саюри хнычет, а Хару почти жалеет, что поддалась её мольбам взять её с собой. Дорога до почты далась девочке легко, а вот обратный путь уже отнимает силы. — Ты ведь сама захотела отправить Чонгуку и Чимину свои рисунки. — Они даже сложили их в отдельный конверт, и письмо получилось от лично Саюри. — Эй, а давай мы с тобой срежем путь через лес? Всегда спасал пролесок. Окраину и город разделял именно он. Или можно идти более длинным маршрутом — по железным путям, в обход. Над девочками разрослись снежные лапы высоких сосен, вокруг закружили цепочки звериных следов. В мыслях пронеслась охота, на которую можно бы сходить — подстрелить зайца или куропатку на ужин. Хару неплохо натренировалась в отсутствие Чонгука. И с самодельных мишеней перешла на мелкую дичь. А ещё рядом заплутали тени воспоминаний из далекого-далекого прошлого. Замаячили между деревьями. Мимо, хрустя снегом, пробегает девочка. Очень похожа на Хару. Точнее, это и есть Хару. Но на три года младше. И на целую голову ниже. Пальто расстегнуто, шапка и шарф отсутствуют. Дыхание сбито, и снег забивается в ботинки и колет щиколотки жгучим кольцом. Она теряется в лесной чащобе. А следом пробегает парнишка. Хиленький, тяжело дышащий, но резвый. Сердце пропускает удар. — Стой! — Голос недавно переменился до неузнаваемости. Сломался. До Хару доходит: их с Тэхёном догонялки начались ещё задолго до появления Чонгука. Это был первый раз, когда ей приходилось бежать от своего едва успевшего стать бывшим «друга». Глаза гуляют по одинаковым соснам, ноги совсем не знают, куда несут. Она то и дело спотыкается и падает, а снег забивается в рот и в нос. Голые пальцы рук покраснели и горят. Девочку охватывает паника, а голова болит от холода… ведь шапки нет. Шапку и шарф украли в школьной раздевалке. Незнакомец с лицом лучшего друга и кривой ухмылкой сказал: «беги, если не хочешь остаться ещё без пальто». И она побежала. Из-за частых падений враг дышит в затылок. Толкает в спину, и она бы впечаталась лицом в массивный ствол дерева, если бы не выставила вперёд руки. С верхних веток осыпается снегопад. Прямо им на макушки: одна в шапке, а другая без. — Сказал же стой. — Он тяжело дышит, роняет голову себе на грудь. Лицо у Тэхёна ещё детское, а глаза совсем нет — взгляд суровый. И под ним она сжимается. Буквально. В сосну. И обхватывает себя руками: готова защищать пальто любой ценой. Тэхён скептически оценивает этот жест. Хару перестаёт чувствовать уши: от холода те посинели. Тэхён это тоже замечает. Как и то, что девочка трясётся. Не только нижняя губа, но и она вся. Оголенная шея совсем не защищена, и ей грозит ангина. Тэхён тянется руками вперед, и Хару сжимается ещё сильнее. Всё-таки, мороз нешуточный. Но девочка совсем не ожидает, что, раскинув её руки силой, он не снимет пальто, а наоборот застегнёт его. Тэхен затем стягивает со своей пшеничной головы шапку, а с шеи шарф. И отдаёт их потрясённой Хару. Сам надевает и завязывает, точнее. Тут, вдали от посторонних глаз, от своих новоиспеченных друзей — Ким Сокджина и Мин Юнги, он позволяет себе эту минутную слабость. Если бы они были рядом, он бы скорее закопал её в сугробе, чем отдал свои вещи. — Заболеешь, дура. — Ругательства в последнее время так легко слетают с его губ. И обжигают. Больно ранят. Больнее, чем толчки в коридорах или подножки в столовой. — А ты? — Вдруг страх отступает. — Мог бы и мою шапку отдать… и свою оставить… — Не я их украл. Это была идея Юнги. У него завтра и спрашивай. — Тогда зачем про пальто сказал, если не собирался его забирать? — Хару ничего не понимает. Тэхён уже давно такой: то лампой швырнёт в лицо, то подкинет пластырь в рюкзак. Никогда не знаешь, ударит он или…. — Все еще могу забрать. — Бурчит он. — Иди, пока отпускаю. Как будто они всё ещё друзья. Как будто если оба постараются, то забудут все плохое, что встало между ними. Но… Тэхён слишком упрямый, чтобы всё было так. Хару ещё секунду держит его презрительный взгляд. Гуляет глазами по волосам и шее. Теперь-то точно заболеет не она, а он. Но лучше так, чем идти до дома в тепле и идти поскорее. Тэхён ведь и правда может передумать. Он такой. И Хару уходит. А Тэхён на следующий день пропускает школу из-за сильной ангины. Фантомы мальчика и девочки тают на глазах. Время бежит вперед. Хару и сама не знает, почему вспомнила о нем. Он тоже уехал прошлой весной. Ускользнул с майским ветром, а яд, который он источал своим присутствием, въелся буквально вовсе. Тэхён был во всем и везде, что окружало. Хару обещала себе не вспоминать и утешала себя мыслью, что вспоминает и думает, потому что тот причинил слишком тяжкие обиды. И такие обиды так легко не забываются. В кармане пальто она сжимает полученный конверт. Гонит дурацкие мысли прочь. — А ты прочитаешь, что Чонгук написал? — Спрашивает Саюри. — Прочитаю, зайчонок.

***

RY X — Howling

Декабрьский ветер задувает в оконные щели и колышет сотню бумажных журавликов под потолком. Они, кстати, однажды тоже вылетели из-под чонгуковой руки. Саюри развалилась на сестринской кровати. На ногах две пары шерстяных носков. Дома совсем холодно. Внизу есть печь, но ни у Хару, ни у мамы нет сил её растопить. Обе заняты целыми днями работой на ткацкой фабрике в соседнем городке. Хару устроилась туда, поближе к маме. Работали попеременно, проводя там целый день: с утра до ночи, а на следующий отлеживались. Руки изнывали, тело, вынужденное сидеть полный рабочий день превращалось в дерево. Зато маленькая Саюри научилась сама делать себе яичницу, и пока не сожгла дом. Делать уроки и заплетать косички. Она пошла в первый класс. В школу, которую Хару уже окончила. Пальцы, некогда нежные и изящные, сейчас покрытые мозолями, неторопливо открывают конверт. Впитывают чужие касания. Через бумагу. Сердце замолкает удар. Оно так радуется: каждое письмо от Чонгука — подтверждение того, что он жив. А Саюри нетерпеливо подпрыгивает. Обычно Чонгук присылает рисунки, которые можно разглядывать часами. Саюри ждёт их больше всего. «Милая, здравствуй!» — С первых слов в её голове звучит его голос. «В этом месяце времени почти нет, не то что на письма, но даже на сон. Не подумай, что я жалуюсь! Почти научился спать с открытыми глазами». Саюри хихикает, ведь ей это кажется забавными, но старшая сестра хмурится. «Учения подходят к концу, и после нового года нас переведут из учебного центра в военные части. Только не хмурься. Хорошее в этом тоже есть: возможно, дадут увольнительные и отпустят ненадолго домой. Не обнадеживайся сильно, я сам ничего не обещаю, но страшно скучаю и безумно хочу тебя увидеть. А пока не могу сделать этого наяву, вижу тебя во снах. Когда на сон выдаётся минутка, конечно». — А есть что-нибудь про Чимина? — Саюри успела привязаться и к рыжему пареньку, примкнувшего к их чудному зверинцу. «Чимин отказался от мед курсов, чтобы после учений оправиться служить со мной. Скорее всего, всех раскидают по разным частям, но наш Полковник обещал подсобить. Поэтому будем друг за другом присматривать. Но Чимин дурак. Мог бы и хирургом стать». — Хару, а кто такой хергуг? — Хирург. — Поправляет она. — Это такой врач, который делает операции и… накладывает швы… Хару не сильно вникает в свой ответ. Глаза и мысли возвращаются к тексту. Она боится упустить что-то важное. «Прости, что в этот раз мало написал. Я давно не спал, голова соображает плохо. Я скучаю. Уже говорил? Даже если я напишу это сто раз, то слова все равно не передадут, как сильно я скучаю. Передавай привет маленькой мартышке!». Все письма Чонгука заканчивались всегда одинаково. «Я люблю тебя. До скорой встречи!». И у Хару эта фраза уже высечена на сердце. Она прижимает конверт к груди и тяжело вздыхает, закрыв глаза. Будто конверт способен передать фантомные объятия. — А рисунки? — Для Саюри это самая интересная часть. В конверте и правда ещё пара блокнотных листов, сложенных квадратиками. А на них грифельные портреты Хару и Саюри, нарисованные по памяти. Чимин в форме курсанта. И армейские овчарки, от которых Саюри в восторге. — Я тоже нарисовала ему щеночка! Когда война закончится, и Чонгук с Чимином вернётся, мы заведём новую собаку, вместо Бама! Внезапное напоминание об умерщвлённом псе колет под рёбра. Но это же Саюри… она ещё ребёнок и даже не знает жутких деталей о том, что пса убил одноклассник Чонгука и Хару. Ещё один непростительный поступок Ким Тэхёна. В дверь стучат. Да так, что слышно даже на втором этаже. Девочки изумленно таращатся друг на друга: в такую метель к ним никто не захаживал. Мама на работе, да и к тому же, у неё есть ключи. Гостей не ждут. Как старшая, Хару спускается первой и неторопливо идёт к двери. За морозным узором на окне в двери видит даже не одну, а сразу две фигуры. Они о чем-то говорят, и потом, неожиданно, пытаются вглядеться внутрь. — Это же они! — Вопит Саюри, не успев даже толком спуститься с лестницы. Глазастая. — Они! Хару не верит собственным глазам. За леденистым окном его глаза — любимые — карие и большие. Как у олененка. А за ним и щеки Чимина, из-за которых он похож на рисовый пирожок. — Чего встала?! Впусти их скорее, там же холодно! — Легкий толчок маленьких ручек в спину. Замок щёлкает и впускает в дом мороз, вихрь снежинок и двух молодых людей в солдатской форме. Меховые шапки и шевроны покрыты снегом. Щеки и носы розовые. На лицах улыбки. Он изменился. Всё ещё тот же, но как будто на три года старше. Глаза только всё ещё детские. Она изменилась тоже: побледнела и выцвела, истончилась и чуть подсыпалась. Усталость и рабочий темп, недосып и волнения дают о себе знать. И потухшие искорки счастья в глазах Чонгука говорят о том, что он это заметил. И перемены пришлись не по вкусу. — Обнимешь?

***

Hugo Barriol — Stay

Мушка ружья ловит в плен серую шею куропатки. Дыхание замедляется, замирает. Выстрел оглушает, отдача в плечо уже привычная. С верхушек деревьев сыплется снег. — Поверить не могу, что ты сперла ещё и винтовку. — Тихий голос Чонугка на грани восхищения заставляет вздрогнуть. Хару непривычна чья-то компания на хоте. Привыкла в одиночку. — Хочешь жить, умей вертеться. — Емкий ответ. В глазах Чонгука восторг, почти детский. Но морщится при виде мертвой птицы. К смертям ещё не привык. Про себя Хару думает, что же будет, когда его отправят в реальное сражение… и сколько он там продержится? — Ты научилась охотиться… — Подмечает он. — Когда ты писала об этом в письмах, я не думал, что настолько хорошо… Между ними невидимый стеной высится всего полгода разлуки и взросления. Но он уже не мальчишка. Под глазами круги от недосыпа, сточил скулы и нарастил мышцы. На пальцах мозоли от постоянных рукопашных драк. У неё ровно те же круги, и лицо куда более серьезное, почти взрослое. Волосы длиннее, пряди вьются по плечам и достигают пояса. Ладони теперь шершавые от постоянного ручного труда. Но всё ещё изящные. Уже не дети. Но всё ещё юные. Просто повзрослеть пришлось раньше, чем положено. Просто так получилось. — Ты чего? — Молчаливое разглядывание обрывает Чонгук. — Просто. — «Запоминаю». — Всё ещё не верю, что ты настоящий. Я думала, что ещё долго тебя не увижу. «Примерно никогда». — Ну так потрогай. — Он, широко улыбаясь, протягивает руку. Получает легкий толчок в грудь. В голове мелькает их первая встреча, которой уже почти год. Пистолет, с которого всё началось, сооруженное стрельбище, не убитый олень, его первая драка за её честь, сломанные ребра и самая долгая дорога домой. Весна. Звездопады и страшные взрывы. Школа и выпускные экзамены. Пусан. Страницы их истории кровят и цветут почками деревьев, слезоточат и распускаются цветами. — Я ведь обещал, что приеду. И правда, сдержал обещание. Но от Чонгука не скрывается секундное замешательство и отведённый взгляд. Рука парня выныривает из рукавицы на жгучий мороз и отогревает девичью щеку. Он боится и не решается, но всё же целует. Нежно и трепетно. Как и всегда. И сердце Хару покрывается сотней цветов. В душе наступает оттепель. Весна. А Чонгук, наконец, ощущает долгожданное «я дома». — Зря ты приехал. — Хару выдыхает пар и ловит недоумение в его взгляде. — Почему? — Потому что я теперь тебя никуда не отпущу. Он не придает её словам значения. Заключает в объятия и хихикает. — Пойдем готовить ужин. Дома двое голодных. — Надеюсь, они уже растопили печь. — Хару предвкушает домашнее тепло. — Или спалили дом. — Если решили испечь печенье, то точно спалили. — Подхватывает она. — Ну или разнесли его, решив украсить. И всё вдруг так просто. Так легко. Так понятно.

***

Frank Sinatra — Have yourself a merry little Christmas

Время кто-то замедлил, ведь хлопья летят вниз так медленно. Укутывают Чхондон десятисантиметровым снежным одеялом. Чимин всегда считал себя городским мальчиком, а к деревням относился с презрением. Черт его дернул пройтись по этому захолустью, но почему-то на душе скребут кошки. Он и не пожил тут толком, но почему-то полуразрушенная школа, круглосуточный магазинчик и ровненькие домишки втемяшились в его голову даже больше, чем вся его предыдущая городская жизнь. И с ужасом он признается сам себе в том, что… скучал. Куда идёт — сам не знает. Внутри установлен компас, то сам направляет, ведёт, подталкивает. В места, вероятность в которых, встретить старых знакомых невероятно высока. Глупо, но он ищет встречи, с кем встречаться бы и не хотел вовсе. Парадокс. Ошибка в системе. Аномалия. Ноги нарочно ведут в «Нору», но там мертвецки пусто. В сторону приюта, хотя это бессмысленно: в приюте только дети. В лапшичную, где Мин Юнги часто зависал с приятелями, но там закрыто: владелец-старик наверняка опять напился и не работает. Забавно: улицы пустые. Точнее, на них нет того, кого ищет внутренний компас. И Чимин, даже с радостью, уже бредёт в обратную сторону, намереваясь по пути заскочить в магазинчик за чем-нибудь вкусненьким. Армейский паёк поперёк горла. Это даже к лучшему, что они не встретились. Лучше для всех. Чимин хоть и в мыслях, но глаза смотрят в оба. Старое правило: смотри в оба, а уши держи востро. Правилу Чимин не изменяет. У задней двери магазина он видит слипшийся комок тел, который кучкой катается по снегу. То рассыпается, то снова сплетается в хлестких ударах. Лампочка над крыльцом мигает, и в её мутном свете, и в круговороте лиц Чимин видит то самое. Которое внутренний компас и искал. И солдатскую форму. А противники — ляписто-цветные, звякающие цепями и разбрызгивающие кровью. Их двое против одного. Тот, что блондин, держит Мина за шею в захвате лежа, другой — черноволосый (шапка попутно слетела), наваливается сверху и щедро раздаёт удары по лицу. Мин дергается, но тщетно: мешает увесистая тёплая форма и снег. А ударов становится чрезмерно много, и черноволосый не намерен останавливаться. На фоне играет Фрэнк Синатра — старенькое радио из круглосуточного магазинчика вещает про «маленькое счастливое рождество». Чимин точно не собирается геройствовать. Если Мина тут прижали, значит, за дело. И это явно не дело Чимина. Да и с чему бы ему помогать этому придурку? Пронзительный вопль разрезает наступающую ночь. Похож на скулёж. Черноволосый пацан скрежечет от боли. Небольшой армейский нож прорезал куртку и саданул плечо. Лезвие затем оцарапало горло. — Не дергайся. Ты тоже. — Чимин глядит из-за спины своего заложника на блондина. Тот ещё мальчишка. Лицо осунувшееся, острое, злое. Как у эльфа. И неожиданно знакомое. — Отпусти его, и я отпущу твоего друга, идёт? Чимин кивает на залитого кровью и уже посиневшего Юнги. Он вроде в полуотрубе, глаза смыкаются. Но мальчишеская хватка на его шее не слабеет. — Я считаю до трёх. Один, — Нож сильнее впивается в голую шею, и Чимин чувствует сбитое дыхание мальчика, — Два. — По шее текут теплые струйки. Блондин расцепляет руки и поднимается с земли. Весь в снегу. Выжидающе смотрит, пока нож перестанет впиваться в шею товарища. — Я его отпустил. Твой черед. — Голос неестественно низкий для подростка. Суровый. Снежинки нимбом ложатся на блондинистые волосы. Сошёл бы за ангела, если бы не был злым эльфом. — Отпущу. Только сразу договоримся: без глупостей. Отойди на пять метров. Лицо эльфа мрачнеет: Чимин прочитал мысли о повторном нападении. Повинуется, отходит. — Тебе говорю то же самое: без глупостей. Дёрнешься, и если не перережу горло, но нож войдёт в печень, понял? — Чимина не пугает свой собственный ровный голос. Рука не дрожит. Он даже и не думает, откуда взялись эти жестокость и безразличие. В каком чулане они хранились, и почему достать их он решил именно сейчас. Мальчишка кивает, нож убран с шеи, в его спину следует пинок. Черноволосый падает лицом в снег, пока Чимин поднимается на ноги. Смотрит сверху-вниз, как тот отползает. И извалявшись в снегу, затем поднимается. — Мы ещё не закончили. Не успокоимся, пока и ты не подохнешь. За Криса и Джисона. — Парень щипит, хватаясь за кроваво-мокрый рукав куртки. Шатко плетётся к другу. И оба, поскалив зубы, уходят ни с чем в чернеющий мрак. Лампочка на заднем крыльце мигает и падает бледным светом на разбитый нос и свежие гематомы. Юнги в сознании, молча смотрит на своего «спасителя». Фрэнк Синатра всё ещё поет про Рождество. — Сам поднимешься. — Бросает он. — Больше помогать не стану. И чтобы уйти ему потребуется немало сил. Сердце сожмётся болезненно. В глазах защиплет. От мороза, конечно же. — Стой. — Голос медовый и тёплый. От него у Чимина мурашки по телу. От него бабочки в желудке. От него ломота в костях. Как всегда. — Разговор есть. Юнги медленно поднимается на ноги, разбрызгивая кровь с лица на снег и на форму. Командир его наверняка, убьёт, если увидит пятна. Но когда Юнги было не плевать? Он с трудом усаживается на крыльцо и лезет в карман. За сигаретами. — Будешь? С ментолом. Ты ведь такие куришь? — Он всего лишь протягивает пачку, а Чимин разваливается на куски. Ему хватает этого его «Ты ведь такие куришь». Но внешне и мускул не дернулся. Он берет сигарету, и все списывает на совпадение. Наверное, взял, какие были. А вовсе не потому что запомнил, что ты такие куришь, Пак Чимин. Не придумывай себе того, от чего потом будет больно. Опять. — Ты хотел поговорить? — Как-то нервно и торопливо выдаёт Чимин. И себя выдаёт с потрохами. — Не поздновато ли? — Лучше поздно, чем никогда. — Да ты философ. Мин хмыкает, сильно затягиваясь. Он ведь и правда избегал любого разговора с ним. Даже малейшего. Будто Пак Чимина для него никогда не существовало. Пак Чимин стал безликой тенью. А потом и сам красноречиво начал игнорировать сослуживца. Он-то себе цену тоже знает. — Зачем с ножом-то набросился? — Он даже смеётся, а у Чимина медленно закипает кровь. — Их было двое. Ты вроде в отключке. Я бы двоих не раскидал. Просто здраво оценил свои силы. — Не знал, что ты можешь быть таким жестоким. — Пак Чимин никогда не был похож на того, кто может хладнокровно приставить нож к чьему-то горлу. Юнги поражён. — У нас больше общего, чем ты думаешь. — Они и правда похожи. Юнги не единственный может размахивать ножом. Пак Чимин тоже много чего повидал. — Кстати, мне лица их показались знакомыми. Кто такие? — Шпана из Квачхона. Старые знакомые. — Юнги сплевывает кровавый сгусток на снег, что заставляет Чимин поморщиться. Извилины скрипят и наталкивают на воспоминания. Квачхон. Знал Чимин одного парня из Квачхона. Здоровяк вечно собирал вокруг себя беспризорников и подобную шпану. Они сбегались к нему как крысы к крысолову. Окупировал заброшенный бар и часто наведывался в Пусан, где они однажды и столкнулись. — А не ребята ли это Ким Намджуна часом? — Чимин легко складывает два и два. — Знаком с драконом? Удивляешь меня всё больше и больше. — Да так. Тоже старый знакомый. Они говорили про Криса и Джисона? У тебя с ними какие-то дела? — Уже нет. — Юнги выдыхает смешок и горечь сигарет. С мертвыми дел он не имеет. Что не скажешь про живых. Быстро квачхонские шавки все разнюхали. Юнги прекрасно помнил, что однажды натворил одной майской ночью на пару с Джином, но не думал, что однажды его настигнут последствия. А они все же настигли. — Не бери в голову. И один больше по городу не ходи. На всякий случай. — С каких пор ты такой сердобольный? — Удержаться от сарказма очень сложно. Его за всё время скопилось не мало. — Ты неисправим. — А Юнги это только забавляет. Всегда забавляло. Его грубость и шокирующая честность схлестнулась с сарказмом и иронией, и смесь получилась гремучей. Идеальной. — Как-то все у нас с тобой странно получилось. Странно. Для него это все было странно. Для Чимина — невыносимо. Начиная с той самой секунды, что он застал чужой разговор на путях. Увидел чужие слёзы и услышал признания. Хуже стало, когда своими глазами увидел, как любимый человек целует кого-то другого. А потом отчаянно пытается спасти. И в поезд садится тоже с кем-то другим. А не с ним. Странно — это совсем не то слово. Юнги поступил с ним так, будто Чимин не заслужил никаких объяснений. Будто у него нет сердца. Будто и для него это ничего не значило. — Забей. — Слишком больно об этом говорить. Да и ни к чему сотрясать воздух и ворошить ещё не затянувшуюся рану. — Как получилось, так получилось. — Ты совсем не умеешь притворяться. — Он глядит обезоруживающе честно. Глаза в глаза. И всё показное равнодушие, ледяная скука — всё опадает с Чимина лоскутами. Мин Юнги всегда замечал его влюблённый взгляд. Его грусть, его непонятную порой другим меланхолию и хандру. Но в отличии от Чимина, он притворяться умел. И мастерски делал вид, что ничего не видит. Ведь так было проще. — У тебя с Хосоком уже было что-то. До меня. История, о которой я не знал. Разбитое сердце, одиночество, тут я подвернулся. Временное отвлечение. Секс без чувств и обязательств. Я понимаю. — В холод сыграть не получилось. Осталось благородство. Говорит, что понимает, а сердце совсем ни черта не понимает. Аж плакать охота. — И в этом только я виноват. Что сразу не сказал. Ты небось себе напридумывал всякого… «Всякого…» — бьет куда больнее. Юнги славится не только коллекцией колких ножей, но и словечек. — А не ты ли сейчас придумываешь? — Взгляд у Чимина ледяной. Губы обветрены и искушены. Потерял холодность, но не достоинство. Он весь сейчас как колючий ветер, что лезет под куртку и царапает. Собирается уходить, но напоследок бросает, — — На заметку: когда трахаешь сослуживца в подсобке, будучи в наряде, потрудись не уснуть в этой же подсобке с незакрытой дверью. Ну или хотя бы закрыть эту гребанную дверь. Если бы кто-то другой вас застал, а не я, вся часть бы вас зачморила. И если тебе было бы плевать, то выдержал бы такого накала страстей твой ненаглядный? Пак Чимин выручает Мин Юнги вот уже не первый раз. Хотя он не из тех, кто станет помогать. Или из тех? — Разговор окончен. — А ещё Пак Чимин между «бежать» и «бить» не выбирает, он предпочитает сразу всё: бьет и бежит. — И тебя с Рождеством. — В подарок кривая улыбка. Чимин тоже уходит в плотную завесу вязнущих в воздухе снежных хлопьев, высоко подняв подбородок.

***

Маленький белый и покосившийся домик, покрытый шапкой снега и сосульками, изнутри искрится светом гирлянды и светильников. Гирлянду повесили наспех. Елку наряжали так же — небрежно, но зато все вместе. Гостиную окутал запах пластиковых елочных игрушек, мишуры, имбирного печенья. Вот оно — настоящее рождественское чудо. Рождественское чудо сидит на полу и хлопает своими огромными глазами на небольшую и блестящую елочку. Помогает Саюри вырезать снежинки. Оголяет в улыбке зубы, похожие на заячьи. Вот оно — настоящее чудо. Хару бы хотела сделать пару фотографий, да вот беда — камеры нет. Ту некогда украли и так не вернул. Поэтому фотографирует глазами. Надеется, что запомнит этот миг навсегда. Чимин шумит на кухне, пытаясь что-то приготовить. Обещал рождественский ужин. Хару не лезет: краем глаза уловила, что друг вернулся не в духе. Пусть выпустит пар на готовку. Да и они могут побыть наедине с Чонгуком. Ну, Саюри не в счет: слишком увлечена бумажными снежинками. Чонгук с искрами в глазах рассказывает про армейские порядки и расспрашивает про работу на ткацкой фабрике. Им так много нужно друг другу рассказать. Всё то, что не вмещалось в письма. На формат а-четыре. А потом в теплящийся впервые за долгое время уютом дом из метели приходит мама. Она вся в снегу: ресницы, куртка, сапоги. Медленный хоровод хлопьев превратился в настоящую пургу. Мама тоже не верит глазам, когда находит в своей гостинной не только своих детей, но и пару соседских мальчишек. Но те кидаются в её объятия, почти материнские. И у них дома, на самой окраине городка, случается самое настоящее рождество. Маленькое, семейное, полноценное. С елкой и гирляндами. С едой, коей в достатке. С чашечками для макколи. С семьей, которую они все обрели. С хлопушками и поздравлениями. С маленькой Саюри, скачущей по дому в ободке с оленьими рожками. С поцелуем в щеку, полученным украдкой. Со сплетенными под столом пальцами. Вечер быстро разомлел, отогрел изнутри и снаружи, теплом от печки и макколи, пущенным по пищеводу. Захмелел и превратился в ночь. Они ещё долго болтали, играли в настольные игры. Мама потом задремала на диване под теплым пледом. Маленькую уснувшую рядом Саюри Чонгук понес наверх, в её комнату. Чимин же сейчас сгребает фишки и карты, разбросанные по полу. — Что-то случилось? — Он явно не ожидал подвоха. Замер. И почти себя выдал. — С чего ты взяла? — Ты так остервенело резал лук. Стук ножа был слышен в гостиной, и можно было подумать, что ты хочешь этот нож в кого-то воткнуть. — Было бы славно. Всё-таки, самообладание у Чимина ни к черту. Ещё тренироваться и тренироваться минову хладнокровию. Он часто думал о том, что хотел бы быть таким, как он — холодным и бесчувственным. — Да ничего особо. Просто наткнулся на сослуживца и местную шпану. Подсобил в драке. А потом об этом пожалел. — Хару не нужно видеть лицо друга, чтобы понять, что сейчас он темнее тучи. И о ком идет речь. — Кстати, про сослуживцев. Ты не… — Запинается. Но продолжает. — Ты не знаешь,. — Не приехал ли твой дружок тоже? — Заканчивает за неё Чимин. Имени не произносит. Он тоже хорошо осведомлен о тех людях, имена которых даже не нужно произносить. — Нет. Хару выдыхает слишком шумно. Облегченно. — Для приютских здесь особо нет места. Только если захудалая гостиница, но на это нужно раскошелиться. Да и что ему тут делать? У него ведь тут никого… И правда. У него ведь тут никого. Ему незачем возвращаться. И хорошо. Хорошо? — Расскажи мне, как Чонгук на самом деле? — Она нервно поглядывает на лестницу на второй этаж. — Он больше не ввязывался в неприятности? Ну или «неприятности не находили его сами»? — А сама разве не можешь спросить? — Чимин не злобствует. Просто осадок вечера сейчас поднялся обратно на поверхность. Принес горечь на язык. А под горячую руку рискую попасть близкие. В частности, Хару. — Ты ведь его знаешь. У него всегда всё хорошо. Но так ли это на самом деле? Хару постоянно об этом думает. Постоянно думает про врага, что возможно, спит на соседней койке. Про то, не попытается ли он однажды задушить любимого во сне? Не бросит ли в глаза те постыдные снимки, сделанные в музыкальном классе? Не пустит ли грязные слухи по всей казарме о легкомысленной девушке Чон Чонгука? — Ты знала, что он сидел на таблетках до призыва? — Чимин отчего-то выдает тайну, которую стало в тягость хранить. Ему кажется странным, что подруга пытается разузнать про бывшего врага. А про своего близкого человека ни черта не знает. — Торчал, то есть. — Таблетках? — Сказать, что она ошарашена — ничего не сказать. — Угу. Тех, что Сокджин толкал. Всё началось со сломанных ребер и рецепта на викодин. А когда викодин закончился, он уже подсел. И из-за постоянных передряг и побоев, слезть так и не смог, пытаясь утолить боль. И начал скупать те, которыми барыжил наш уважаемый Ким Сокджин. Чимин так беспощадно выдает правду, преподносит на блюде холодной, что уложить её в своей голове очень трудно с первого укуса. — Почему он… ничего не говорил? — У Чонгука ведь всегда всё хорошо. Сама сказала. — Чимин не злобствует. Просто выдает известную им обоим правду. — Хочешь ещё немного истины? Чимин заканчивает с карточками и прислоняется у стены рядом с печкой. Впитывает тепло. Или уже опьянел от рисовой водки достаточно, чтобы и без того бескостный язык развязался. — Ты мне не нравилась с самого начала. С той самой ночи, что я видел тебя у приюта с тем говнюком. Странное было зрелище: пощечина, потом вы оба на коленях и уже в объятиях. Я тогда подумал, что Чонгук здорово вляпался: найти девчонку с таким диковатым прицепом… Но чем больше времени шло, тем больше я понимал, что дело вовсе не в Тэхёне. Дело в тебе. Ты вроде убегала, но неосознанно искала с ним встречи. Делала вид, что тебе всё равно, но при любой возможности искала его внимания. Это было сложно не заметить, без обид. Пак Чимин всегда был таким беспощадным? — Поэтому весь этот овечий страх мне казался напускным. Не знаю, что между вами случилось, но больная зависимость, и причем взаимная, налицо. И к психологу не ходи. Ким, конечно, двинутый, с этим не поспоришь. Но и ты не без прикола. Мутные и опьяневшие глаза смотрят из-под опущенных ресниц. Буравяят и пришпиливают булавкой как бабочку под стекло. — Мне кажется, тебе и самой всё это нравилось. Догонялки, то, как он к тебе цеплялся, эмоции… накал страстей. Тебе нравилась его тобой одержимость. Я ведь прав? Дома тепло. Но Хару леденеет внутри. Чимин позволяет своему языку болтать лишнее. — Я не осуждаю. Я тоже тот ещё нарцисс. И сам кипятком бы ссался от восторга, если бы на мне кто-то был так же повернут. Но вся штука в том, что тот, кому реально на тебя не плевать, всё это время подставлял свою шею ради тебя. И страдал. Настолько, что глотал наркоту горстями, чтобы забыться и побегать за тобой, превозмогая боль. Хару съедает горькую и непрошенную правду о самой себе до последней ложечки. Слезы копятся на слизистой глаз, но не стекают. — Есть ещё что-то, что я должна знать? На ступеньках лестницы пока не слышны шаги. Но Хару помнит, что в любой момент Чонгук может спуститься. И даже не подозревает, что там, на первых ступенях вверху затаились и внимательно ловят каждое слово. — После праздников, нас отправят на Юг. Голос Чимина, ровный и до ужаса спокойный, заглушает даже завывающий ветер снаружи. Перекрывает белое полотно метели за окном. Оглушает. Юг — место горячих сражений. Остров Чеджу — граница с недружественной Японией, где армия всеми силами удерживает врага на расстоянии от основной территории страны. Где проливают кровь сотни и тысячи солдат. Где стоят не на жизнь, а на смерть. И весь мир накрывает нескончаемая вьюга.

***

Amber Run — Affection

— Ты сама не своя. Всё хорошо? — Чонгук заговорщицки шепчет. Накидывает на её плечи пальто. Собирается похитить. Конечно. Он ведь и не подозревает, что, только что сросшийся воедино мирок Хару, вновь надлмился и порос корнями ядовитого растения под названием «больная зависимость от Ким Тэхёна». Хару — развалившаяся на куски фарфоровая кукла. Надо бы собраться. Надо склеиться, надо… не портить вечер. А впереди ещё и вся ночь. — Угу. Она бурчит. Он мило хихикает, плотно застегивая её пальто из драпа. Прямо как когда-то застегивал Тэхён в снежном лесу. Чимин любезно согласился поспать в её комнате, предоставив в их расположение целый дом Чонов. — Ну, пойдем тогда? — Угу. И они выскальзывают, бросаются в метель, бегут, сцепившись за руки. Злой снег норовит зелепить им глаза и рты. Сейчас они добегут до безопасной крепости и окажутся совсем одни. Сейчас они… Погружаются в тишину и мрак холодного дома. Чонгук хоть и не успел здесь долго пожить, дом полнится воспоминаниями. О том, как мама раздавала приказы подчиненным отца, руководя, куда ставить мебель. Как они вместе ужинали. Как, наконец, приезжали уставшие и без сил после долго отсутствия. Чонгук готов поклясться, как слышит лай с заднего двора. Дом оживает воспоминаниями. Но Чонгук гонит галлюцинации прочь. Он крепко сжимает руку Хару: боится провалиться в бездну. Она не дает. Крепко сжимает его руку в ответ. Напоминая: «ты не один, я рядом». Тяжелое мальчишеское дыхание выравнивается. Паническая атака отступает. — Холодно. Давай растопим печь? — Она спешит его отвлечь. И это работает. Спустя несколько минут в печи трещат дрова, внутри беснуются искры. Им всё ещё холодно, даже в свитерах. Странно, но наедине они замолкают. Слишком смущенные уединением, слишком соскучившиеся друг по другу. Тишина и молчание обволакивают, как и тепло печи. Чонгук приносит со второго этажа одеяла. Подниматься в спальни нецелесообразно — там ещё холоднее. Хару устроилась у печи. Дрожит, когда его пальцы касаются распущенных и отросших волос. Перекидывают их на другое плечо и ведут нежную линию по сгибу шеи. Чонгук наклоняется и оставляет на ней влажный поцелуй. Как он скучал по этим касаниям. Как же она скучала. Скучала. Страшно скучала. Она вцепляется в его холодные пальцы, хочет расцеловать каждый, но сдерживается. Опускает его руки вниз, к краям кофты. Дурацкого вязанного свитера с оленями. Чонгук легонько выдергивает его из пояса джинс и пробирается под шерстяную ткань. Оставляет на талии теплые отпечатки. Обнимает со спины. И не верит, что действительно касается Кан Хару наяву, а не во сне. — Я люблю тебя. — Серьезно шепчет он. В ушко. И голос прогоняет холод. Распаляет. — Я люблю тебя так сильно. Чонгук горячее любой печки. Губы мажут шею, щеки, плечи, открытые широким воротом. — Люблю, люблю, люблю… — Каждое слово равно новый поцелуй. Он почти задыхается и боится, что она не поверит. Хару много раз мечтала сказать ему то же самое. Но слова сейчас застряли отвратительным комом в горле. Уверенность пошатнулась с легкой руки Чимина. В собственных мыслях заставили усомниться. Как она может отвечать ему тем же, после всего, что натворила? Чонгук боялся, что за эти пару месяцев между ними разрастутся льды. Что чхондонская девочка заживет своей новой жизнью без него и канет в веренице дней. Что она остынет. Повзрослеет. Забудет. А он станет лишь её приятным воспоминанием юности. Но в её глазах по-прежнему весна. Ручьи. Разве может она забыть? Чонгуку ничего не мешает коснуться обветренных губ. Клюква с тертым сахаром. Как и в первый раз, такие они на ощупь и на вкус. А ещё на языке мешается соль от слез. Их общих. Влажный поцелуй моментально отзывается жаром в щеках, дрожью в руках, вспыхнувшем пламенем внизу животов. Приятным спазмом. Им не насытиться лишь поцелуем. Ночь обречена на близость, ведь оба изголодались и истосковались. И теперь уже совсем взрослые, чтобы не чувствовать угрызения совести или робость. Она под ним, ощущает мягкость толстого футона, и контролируемую тяжесть мужского тела. Чонгук не хочет набрасываться на неё всем весом, боится причинить боль и дискомфорт. Такой чуткий. Всегда такой чуткий. Воздух накаляется быстро: это жар печи или от сбитого дыхания потеют окна? Оба ныряют в лихорадку, когда с тел слетает одежда. Чонгук боготворит каждый миллиметр её кожи, ловит каждый взгляд, нашептывает всё, о чем робел писать в письмах. Она — плавящаяся свеча. Вместо жидкого воска — на простынях влага от тел. Уже не дети. Это чувствуется. Чувствуется как Чонгук чуточку возмужал, и хотя, всё ещё чуткий, но стал резче, каплю не сдержанней, немного настойчивей. Это чувствуется по тяжелым толчкам, по тому, как крепко держит за плечи, ведь девичье тело мечется под ним по всему футону. Гостиная наполняется не только шипением искр в печи, но и стонами, и вздохами и шлепками тел. Два изголодавшихся друг по другу сердца. И всё не как в их первые разы — тогда оба шли на поводу у гормонов, нетерпеливой страсти, то и дело спотыкаясь о неловкость, отводя глаза, касаясь друг друга урывками. Вся их близость больше походила на алхимию и таинство: чудный, но быстрый сон. Истома быстро растворялась, послевкусие слабело. И вечное ощущение, что они совершают что-то запретное. Сейчас всё по-другому. Стесняться нечего. Она — его женщина, он — её мужчина. Уже не дети. Но ещё не взрослые. Чонгук и правда возмужал: стал выносливей, жаднее до ощущений, раскованней в действиях. За размашистые толчки извиняется невинным поцелуем в плечо, утыкается в шею взмокшим лбом, всхлипывает вместе с ней. А Хару плавится, и плавится, и плавится… Пока оба не сгорают дотла. До изнеможения тел, до вскриков и трясущихся ног. Им хорошо. Им всегда хорошо друг с другом. Путаются в горячих объятиях и одеялах. О холоде забыто. Но вьюга за окном не прекращается. Ветер завывает. Мир напоминает о себе. Реальность срастается уродливым пейзажем. — Ты едешь на юг. — Хару даже не спрашивает. Утверждает. И каждой клеточкой чувствует чужое расстройство. Чонгук ненавидит, когда она вот так портит хорошие моменты. Но и поделать с собой ничего не может. — Да. В печи танцует пламя. В нем надежды на будущее. Горят. Чонгук не оправдывается. Не извиняется. Не противится. Он эту реальность принял и к ней готов. В отличии от Хару. — Чимин сказал? — Сейчас всех отправляют на юг. В ад. — Чимин хоть и наговорил всякого, его выдавать Хару не хочет. Чонгук тяжело вздыхает. Он хоть и чуточку возмужал, но как успокоить девушку — все ещё толком не знает. Как правило, они безутешны. — Я пройду через этот ад. И вернусь к тебе живым. — Он как всегда уверен в своем возвращении. Как в чем-то неизбежном. Как в законе физике. Как в то, что после ночи, наступит утро. Но Хару скептик. — Эта глупая война когда-нибудь закончится? — Удивительно, но она не спешит его отговаривать и разубеждать: это и так бесполезно. Она просто… устала. — Мы над этим и работаем. — На его губах мягкая улыбка. Пальцы играют с её волосами. И всё же, Чон Чонгук — совсем ещё мальчишка. Наивный и влюбленный мальчишка. — Вас всех просто посылают на смерть, а видимых подвижек нет. Города бомбят. Дефицит растет, денег у страны всё меньше. Нас зажимают со всех сторон и истощают. Если бы только мы кому-нибудь уже наконец сдались, этот ужас бы прекратился… Неважно кому: Северу или Японии. — Это враги, Хару. Им нельзя отдать родину. Неважно какой ценой: измором, кровью или даже смертью. Нет ничего важнее, чем быть свободными. — Объятия крепчают. — Неправда. — М? И что же это тогда? — Чонгук не воспринимает эту беседу всерьез. Всё его внимание всецело в мягкости её волос и гладкости плеча. Но Хару серьезна. Снова разбивается на кусочки. Ей снова предстоит его отпускать. Он снова опрометчив. — Быть живыми. Чонгук что-то бессвязно мычит, обнимает её со спины, жмется как котенок. И засыпает. — Я тебя тоже люблю, Чонгук. — С опозданием, но всё же отвечает Хару. Теперь уже без кома в горле и угрызений совести.

***

Заветные и блаженные дни увольнения проходят по всем законам подлости: быстро. Провожать Чонгука и Чимина идет всё семейство Кан. В своем неполном составе. И в этом же составе оказываются в слезах: Саюри до последнего цепляется за ноги парней, при виде этого и госпожа Кан не сдерживает скупых слез. Наверняка еще и под влиянием болезненных воспоминаний: в последний раз она так же провожала отца, еще полного сил и с искрящейся улыбкой. Хару мертвенно бледная. Держалась до последнего. А Чонгук за двоих держал лицо. Как всегда с той же улыбкой, что способна спасти мир. Говорил какую-то ерунду по типу, — — Я буду присылать тебе с Чеджу мандарины. Знаешь, какие они там сладкие? — Угу. — Пришлось уткнуться в его бушлат, чтобы скрыть хлынувшие из глаз ручьи. — Я за ним пригляжу. Глаз да глаз. — Ручается Чимин. Хотя взгляд еще какой-то холодный, между ними пробежала невидимая кошка. Слова, сказанные по пьяни и от сердца все еще эхом звучали в голове. — А вы надолго? — Зато Саюри не сдерживается. Ревет, хлюпает носом, успокаивается, чтобы задать вопрос. Потом снова заревет. — Да, малыш. В этот раз надолго. — Чонгук гладит ее чудную шапку с двумя помпонами. — Зато, когда вернемся в следующий раз, уже может и не станем уезжать. — Ну чего раскисла? Ты ж у нас самая боевая! — Чимин достает из карманов конфеты и протягивает Саюри. Те на время избавляют всех от детской истерики. Больше никто из них не знает, что говорить. Слова закончились. Осталась лишь немая надежда. Это совсем немного, но хоть что-то. Хару виснет на шее и тыкается в теплую кожу носом до последнего. Вбирает сладкий аромат, напоминающий выпечку. Пока командир не приказывает сесть в поезд. Чонгук снова забирает ее сердце с собой. И время вновь замирает.

***

Grouper — A light Change

Казалось бы, бесконечная зима все же заканчивается. В свои права все равно вступает весна. Ничто на самом деле не стоит на месте. Дни однообразно сменяют друг друга. Путаются и, в конечно итоге, смешиваются в кашу талого снега. Весна приходит неминуемо. Хару восемнадцать. Количество мозолей на руках растет, синева под глазами расплывается сильнее, Хару тает на глазах. Без Чонгука и Чимина всё кажется бессмысленным, а она чувствует себя духом без тела, эхом без голоса, ветром без имени. И хотя, она исправно получает письма, ребят ещё не отослали из учебной части, а значит, можно ещё какое-то время жить без вечного страха о том «что с ними, где они, как они». Сводки новостей подуспокоились, вместе с весной в стране наступило затишье. Запели птицы, унесли тревоги. Казалось бы. Пока одни днем на фабрике несколько тетушек не загудело в радостном трепете: «местных парней отпускают в увольнение на неделю». Парней из Чхондона, Квачхона и прилегающих станиц. Тех, кто не отгулял свои увольнительные в рождество. Чонгук и Чимин не приедут, они уже исчерпали эту привилегию. Значит, приедут другие. Хару так и не смогла разделить радость, сияющую на лиц тех тетушек. И немудрено: они ждали сыновей, она — врагов. Хотя луч надежды на то, что Он не приедет, проклевывался. Ведь и в Рождество его в городе не было. Значит, зачем ему сюда наведываться и весной? Чимин сказал, что Его здесь ничего не держит. Ким Тэхёна тут никто не ждет. У Хару не было причин волноваться. Но за неделю, что она узнала эту недобрую весть, она раскрошилась ещё больше, от еды часто отказывалась, ещё более нервно кусала ногти и плохо спала. Потом в Чхондон прибыл поезд и принес с собой зелень солдатской формы. Мальчишки разбрелись по Чхондону, как расцветшие на деревьях почки. Хару почти не выходила из дома. На автобусную остановку до работы бежала быстро, украдкой поглядывая по сторонам. И возвращаясь, выбирала длинный маршрут в обход, а не через центр, где расположена местная гостиница. Тэхёна бы вряд ли пустили обратно в приют. Он уже вырос. Конечно, можно было тешить и успокаивать себя мыслью о том, что никакого Ким Тэхёна в Чхондоне нет. Но тревожное сердце в эти мысли не верило. Хару руководила не «больная зависимость», как сказал Чимин. А животный страх, который в неё втравляли годами. Которым пропиталась она вся. В один день всё же пришлось взять себя в руки. Подойти к зеркалу, увидеть там больше не затравленную школьницу, а… выцветшую и измученную взрослую, и самой себе сказать «Всё это уже позади. И так больше не будет. Хватит бояться». Потом мозолистые руки взяли конверт, а ноги понесли на почту. Даже на расстоянии Чонгук придавал смелости и сил. Хотелось быть как он, смелой. Напускная храбрость растаяла как снег, стоило ей сделать первый шаг за порог крохотного помещения почтового отделения. И сразу шаг назад. Ведь там — как раскаленным железом по коже — его силуэт. Безошибочно его плечи, его профиль, шапка его волос. Не успел. Он не успел заметить посетителя, так и не вошедшего внутрь. Ведь тот скрылся за дверным косяком, прижимая конверт к груди, к гулкому сердцу, будто тот мог передать чонгукову храбрость через бумагу. Тэхён часто называл свою излюбленную троицу лисом, зайцем и крысой. Но Хару же считала, что они больше походят на героев «Волшебника страны Оз»: Элли, лев и страшила. Злой ведьмы Запада не было. На место злодея встал дровосек, ведь у него не было сердца — это Тэхёну подходило как нельзя кстати. Хару ошиблась лишь в том, что никакая она не Элли. Она — лев без смелости. Особенно перед лицом безжалостного дровосека. — Вы уверены, что не хотите доставить бандероль сами? Отправка по городу… впервые с таким сталкиваюсь. — Аджума за почтовой стойкой недоуменно ахает. — Я бы не воспользовался почтовыми услугами, если бы не был уверен. Убедитесь, что она не затеряется и будет доставлена точно по адресу. — У Тэхёна и голос не дрогнул. Он не тушевался перед взрослыми. Да и сам уже не ребёнок. А солдатский статус и вовсе, наверняка, поднял и без того высокую самооценку до небес. — Необычно, однако… — Тетенька всё ещё охает. Слышно мешканье, Тэхён собирается уходить, сердце бросается вниз, тело вдавливается в старую стену. Её, сама того не зная, спасает аджума, — — Молодой господин, постойте-ка… что там слышно о ситуации? Был слух, что все силы сейчас бросят на юг, против Японии, но потом всё стихло… — Тэхён молчит, и поэтому старушка добавляет жалости в голос, — У меня сына призвали прошлой весной… вот и не знаю, как быть… места себе не нахожу. Хару её понимает. Все они с недавних пор как на пороховой бочке. — Я не имею полномочий разглашать военную обстановку. — Солдатская чеканка. Непоколебимый голос. У дровосека ведь нет сердца, жалостливость не поможет. Бабуля об этом не знает. — И всё же, молодой господин, — Но она не сдается, — Вас самого отправят на юг? На Чеджу? Тэхён выдерживает паузу. Наверняка, торгуется с совестью, если она у него всё же есть. — Не переживайте. Если вашего сына отправят на Чеджу, он пришлет вам оттуда сладкие мандарины. Хару быстро понимает, что это конец диалога. И что ей пора убираться, пока она вновь не вляпалась в паучью паутину, как муха. Достаточно было одного голоса, действующего на подсознание как яд. Его взгляд она бы не выдержала. Даже мимолетный. Пулей вылетает из прохожего коридора. Бежит со всех ног прочь. В голове абсурдная фраза про мандарины. И холод, с которым он это сказал. У дровосека и впрямь нет сердца.

***

Потрясений до лета больше не случается. За исключением одного: проснувшись однажды ни свет, ни заря, Хару взглядом отследила старенького аджоси-почтальона, добравшегося до их отшиба. Она застала, как он закрывал крышку ящика и уходил, насвистывая что-то в дуэте с птицами. Тело охватило приятная дрожь. Радость. Едва запрыгнув в ботинки и разбрасывая по сторонам мокрые комья снега, она вылетела на улицу. Но стоило открыть ящик, как замерла на месте. Ноги вросли в землю. Небо мгновенно помрачнело, хотя секунду назад было лазурно-голубым. Иллюзия? Вместо письма в ящике сверток. На свертке имя отправителя: Ким Тэхён. В свертке некогда похищенная пленочная мыльница. Дрожащие пальцы избавляются от пластикового пакета, второпях открывают крышку ящика. В душе теплится надежда, что пленка всё ещё там и не проявлена. Но чтобы в это верить, нужно быть полной дурой. Тэхён не смягчился, не стал человечнее. В отсеке под пленку зияющая пустота. Это чтобы не расслаблялась. Ему и писать ничего не нужно было, чтобы Хару и так всё поняла. Она сложила два и два и так же поняла, зачем он наведывался на почту, пока был в Чхондоне. Небо распалось свинцовыми лоскутами, облака пали к ногам, птицы попрятались. А к горлу подступил ком. Как скоро Чонгук увидит эти снимки? Может, ему нужно было всё рассказать, когда был шанс? — Чего ты там торчишь раздетая? Холодно, иди в дом! — Мама кричит с порога, высунувшись из-за двери. Хару не холодно. Хару тошно.

***

От Чонгука приходит последнее хорошее письмо в конце жаркого лета. Пот стекал по шее струями, вечно хотелось пить холодный лимонад, но лимонов не было, приходилось довольствоваться водой. Дефицит в стране разрастался. О новых стычках или военных действиях неслышно. Но судя по заканчивающимся благам, хорошего ждать не стоило. Вот и тот страшный миг настал — Чонгука и Чимина переводят. На юг. На Чеджудо. Точка повышенного риска. Чонгук в письме был немногословен. Наверняка, не знал как сложить слова. Или не видел смысла, ведь она знала, что этому быть. Или Тэхен показал ему снимки, и Чонгук впал в немилость. Хару оставалось только гадать. А сил признаться в том, что она позволила Тэхену ее сфотографировать, она так и не нашла. Работа захлестнула с головой. Львиная доля времени уходила Саюри. Письма от Чонгука стали редкими. Но не потому что он больше не хотел писать — с логистикой на острове плохо. Всю почту с острова забирали раз в месяц. И только потом из районного центра распределяли по всей стране. Писать часто стало невозможно. И с тех пор жизнь Хару превратилась в жизнь на минном поле. Все лишь отсчитывали мгновения, когда рванет. Лето — осень — зима, снова весна. Им с Чонгуком уже почти по девятнадцать. Рвануло. Только не на Чеджу, как все думали. Очередная бомбежка мелких близлежащих городков и станиц. В этот раз не Чхондон. В этот раз палили по промышленности, заводам и фабрикам. В том числе и по той ткацкой, что в Квачхоне. Кан Хару повезло в тот день. Не повезло ее маме, с которой они поменялись сменами, потому что Хару себя неважно чувствовала. Обычная весенняя простуда. Но мама настояла на том, чтобы остаться в кровати, а про работу забыть. И поехала сама. Дальше все как в тумане: вой сирен, забивающийся в уши, колотящееся сердце, плач Саюри и бункер, рассчитанный на жителей белесых домов на отшибе. Больше он, конечно напоминал, погреб. Когда сирена стихла, поверхность ничуть не изменилась. Хару знала: бомбили по другому месту. И оказалась права. Про фабрику сказали по телевизору. Мама не вернулась. Хару так и просидела весь вечер и ночь перед горящим телевизором, не имея не единой мысли о том, как сообщить шестилетнему ребенку о том, что ее мамы больше нет. Хару упростили эту задачу органы опеки. Они явились на следующий день, рассказав все как есть. Саюри, конечно, впала в отрицание. Потом в гнев. Спустя полчаса беседы с женщиной-инспектором начала виться вокруг нее и выпытывать «а вы точно уверены? Это точно-точно?» — торг. Быстро переживала все стадии принятия. Но до принятие дойдет не сразу. Хару останется на отрицании. Надолго. — Хару, ты уже совершеннолетняя. Я не могу предоставить тебе приют, но Саюри еще только шесть… Из шока вырвали слова этой женщины, явившейся на порог ее дома без всякого спроса. — Вы не заберете ее в приют! — такое и в самых диких снах нельзя было увидеть. Саюри — нежная девочка, вырезающая снежинки и журавлей, обклеивабщая все блестками и обожающая розовые колечки на завтрак. Ей не выжить в приюте. — По закону… — Инспекторша, может и не была злой, но стояла на своем. — По закону я ее ближайший родственник, и уже совершеннолетний! А значит, я ее опекун! — Хару не скупилась на экспрессию. Горе было некогда проживать. Нужно было решать проблемы. Саюри тогда вцепилась в ее пояс всеми силами, всячески выказывая нежелание уходить. — Опека не оформляется так быстро. Конечно, ты можешь взять опекунство над сестрой, но сначала нужно сделать все документы… Хару крепче прижала малышку к себе. Даже если бы ей пришлось вцепиться зубами в шею инспекторши, она бы это сделала. Та уже было потянула за Саюри свои руки, но обе заверещали. Даже у той женщины дрогнуло сердце, хотя чего она только не повидала. И наверняка разлучила не одну семью. — Нет, нет, нет! — Саюри отбрыкивалась как маленькая пони, отпускать сестру не хотела. Наверное, ее бы без труда забрали. Если бы на пороге не появился Полковник. Тот самый, что взял опекунство над Чонгуком и знал Хару. Обвел колким взглядом кухню-гостинную, проанализировал (он ведь солдат!), уловил каждую деталь. И слезы ребенка. И испуг подростка. — Госпожа, я все прекрасно понимаю, но не могли бы вы не торопиться с такими поспешными решениями. Или в приюте Чхондона много свободных мест? — Форма и погоны на плечах предавали серьезности. Голос заставлял повиноваться. — А вы, простите, кем будете девочкам? — Я был близок с их матерью. Опекал семью. И не врет. Полковник и правда часто наведывался с кучей разных вещей: начиная продуктами и заканчивая бытовыми средствами. Оказывается, неспроста. Мать крутила с ним роман, но не у дочек на глазах. — Не могли бы вы повременить с приютом? Я уверен, девушка оформит опекунство. Я ей помогу. А пока ребенку лучше находиться в родных стенах, с близкими людьми. Войдите в положение. Она и так травмирована потерей матери… Инспектору и не в такое положением приходилось входить и наблюдать. Но спорить с мужчиной военного толка… казалось не радужной перспективой. — Черт с вами. Пока они под вашей ответственностью. — Прекрасно. Я не против.

***

Scott — Overcome

Стены некогда любимого домика с тех пор заплакали подтеками весенних дождей с крыш, облезли старыми обоями, покрылись тысячей трещин. Хару хотела бы плакать вместе с ними. Но возможности не было: не успели они оплакать мать, как нужно было заняться оформлением документов, работой, отводить в школу Саюри, выслушивать жалобы учительницы… Вся мамина ответственность на хрупкие девичьи плечи. Полежать в постели и поплакать никто не давал. А так хотелось. Новых писем от Чонгука не было, и поэтому она перечитывала старые. Искала на кусках бумаги частичку света и тепла. Он бы непременно сказал что-нибудь такое, что склеило хотя бы чуть-чуть. Как написать ему о трагических новостях, Хару не знала. Как уложить в голове — тем более. Слово «сироты» нивкакую не поддавалось примерить на себя. Мамин фантом бродил по дому, скрипел половицами, иногда гремел посудой, расставляя её по шкафам (Хару забывалась, что на самом деле раставяла её сама), а когда выныривала из сна, и мозг напрочь забывал о новой реальности, её казалось, что мама только-только захлопнула входную дверь, уходя на работу. Но потом, она конечно вспоминала, что это невозможно. Саюри постоянно плакала и замолкала только по пути в школу. А по приходу начинала плакать снова, а Хару совершенно не знала, как её успокоить. Старшая сестра из неё непутевая. Не то, что мама. Но с легкой и влиятельной руки Полковника, сестрам всё-таки позволили жить вместе. Хару пообещала: «я никому тебя никогда не отдам», и только после этого Саюри стала спокойнее. То, что дети становились сиротами — не новость. Так было и есть во времена войны. Только то, что это однажды произойдет и с ними, Хару не представляла. Война отняла у нее отца. А теперь и забрала мать. На планете «Земля» осталось не так уж много людей, ради которых можно было бы жить. Нервы ещё и выкручивали беспросветно плохие новости: в Южном (Японском) море начались ожесточенные сражения с югом. Японцы решительно наступали. И без того страдающее сердце теперь ещё болело и по Чонгуку.

***

No Mono — Finally

Весна отцветает так же быстро, как и вишня. Благоухает, распускается, радует глаз своими красками. Но всё проходит мимо Кан Хару. Она занята работой, оформление опеки, воспитанием уже семилетней девочки, содержанием дома, бытом. И тем, как бы не свихнуться в перерывах между. По ночам позволяет себе моменты слабости. Перечитывает письма Чонгука. Хнычет и скулит, как забитая собака. Чувствует себя жалкой, жалеет, сокрушается о несправедливости мира для такой юной души и каждую ночь обещает себе перестать. Но следующим днем наступает мрак, и рука сама тянется к коробке с быстро желтеющей бумагой. Новых писем она давно не получала. Однажды всё-таки взяла себя в руки и написала о случившимся. Когда письмо дойдет до Чеджу — неизвестно. Логистика сейчас как никогда паршивая в силу военных действий. О них не говорят, но люди болтают. Так Хару и живет — обрывками слухов, слезливыми ночами, страхом. Каждую ночь ведет воображаемый односторонний диалог: «Ты получил моё письмо? Мамы больше нет. Я не знаю, как я без неё. Саюри вечно хнычет и очень скучает. Я никогда не смогу заменить ей мать, и пока не понимаю, как успокоить, но ты бы что-нибудь придумал, я знаю…» «Как ты там? Хорошо питаешься? Высыпаешься? Надеюсь, что да. Мне становится легче от мысли, что ты меня оберегаешь. Хотя бы так…» Эти диалоги хороши ещё и тем, что рассказывать в них можно абсолютно всё, без всяких последствий. И даже то, что ни вслух, ни письменно она бы никогда не сказала: «Тэхён приезжал. Мы не пересекались. Точнее, он об это не знал. Но я так испугалась, Гук. Чудовище из прошлого всё ещё живо. Ты, наверняка, видишь его каждый день, и для тебя это неудивительно. Но моё сердце чуть не разорвалось, настолько я напугалась. Хочу перестать бояться». «Хочу быть смелой, как ты». «Пошли мне немного твоих сил и смелости». Так Кан Хару и жила: тревожными снами и крохами воображаемых сил. Не своих. Близился его девятнадцатый день рождения. Память как назло подкинула картинку-воспоминание, злобно посмеиваясь: вот Чимин печет клубничный торт, вот они размазывают крем по лицам, дурачась. Вот курят на опушке в лесу. Вот всякие летающие жучки путаются в его волосах. Качаются травы. Проблеск безмятежности. Весна. Где-то определенно хорошо. Пусть, даже в памяти. Хару грызут тоска и досада за то, что не может поздравить своего мальчика. Испечь торт. Впиться губами в губы. Про свой день рождения она и не вспомнила, но день рождения Чонгука — святое. И поэтому они с Саюри всё же пекут торт, задувая за него свечу. Саюри это, пусть и на краткий миг, но утешает. Вечер проходит без слез. И снова: работа, школа Саюри, дом. Фабрика перестала функционировать, и работу пришлось искать в родном Чхондоне. Да и поездки в другой город она больше не могла себе позволить из-за маленького ребенка. Вакансия нашлась сразу в двух местах. Обе не серьезные, но если сплюсовать, получалась неплохая зарплата: одна — кассиром в круглосуточном магазинчике (тамошняя хозяйка жаловалась на радикулит, и что совсем стало сложно расставлять товары и искала помощницу) и вторая: в школе — кем-то вроде технички-завхоза (нужно было мыть полы после смены и следить за пригодностью библиотечных книжек, спортивного инвентаря, столовой посуды). На жизнь хватало, и жизнь продолжалась. Поломано и как-то криво, но продолжалась. В один свой выходной Хару открыла глаза от слепящего солнечного света из окон. Услышала трели: птицы прилетели с севера. И Хару даже вдохнула полной грудью и подумала, что всё не так уж и плохо, если солнце всё ещё светит. Если птицы ещё могут петь. Май почти догорел, но лето в этот раз не спешило. Чутье зачем-то само повело вниз, а потом во двор. Хотела выйти на дорожку до дома как всегда босиком. Проверить почтовый ящик. Но надобности не было: на горизонте вырисовался силуэт солдата. Понять кто, сложно, ведь он слишком далеко. Хару могла лишь разглядеть зеленую форму. Даже походку не разобрать. Оказалось, Чимин. Волосы давно не рыжие: краску в армии не раздобудешь. Почернели. Лицо кипельно-белое. И до ужаса взрослое. Губы трогает легкая улыбка от встречи. Вот он, дома. Навязчивый вопрос проламывает в черепушке отверстие раньше, чем это сделают новости. «Почему один?». Они смотрят друг на друга без слов. Слова не нужны. Хару всё понимает по глазам. Никогда она ещё не видела, чтобы люди так красноречиво смотрели. По высоким скулам льются слезы. У Хару тоже? На босые ступни капает что-то — тоже вода. В его руках сжат жалкий клочок бумаги со всеми печатями и подписями. Всё заверено и задокументировано. И жетон. Вместо «умер», Чимин выдавливает, — — Прости. И хорошо. Потому что за «умер» Хару бы его прокляла. И всё же, всё не может быть так: солнце светит, птицы прилетели на юг и поют, трава под ногами трепещет на майском ветру. А он умер. Такого не бывает. Немыслимо. Нелепица. Даже птицы вернулись. А он нет. Жизнь продолжается? Вряд ли.