well, that's not fair

У Дазая не было причин не пользоваться этой тетрадью – мягкая обложка, она, казалось, вот-вот распадется, оттого ему хотелось спешить и не хотелось думать о побочных последствиях. Если бы он мог, защитил бы всех, но сейчас – он вписывает в книгу единственное желание: Ода Сакуноске жив. А после – мир для него перестал существовать. И начал существовать для других. И когда Ода в нем, прогуливаясь по пути в агентство, зашел в лавку с фруктами, чтобы выбрать себе апельсины, Дазай знал, что у его друга в груди бьется чужое сердце – оно было хрупкой копией, но только оно стало центром нового мира, а значит, обязано было справиться. Одасаку не мог не справиться. И когда Дазая снова затянуло в мир, им созданный, он не был против. Он понимал, что задолжал себе несколько лет жизни. В этой вселенной он сам где-то отбивал ногой ритм надоедливый, подпевая – боже, а ведь у него был слух, и почему бы не пойти в музыканты – – I'm friend with the monster that under my bed. – Даз-ай, – Кунникида печатал отчет о последней сделке с Портовой мафией, – заткнись, ты мешаешь думать. – You're trying to save me, stop holding your breath! – Я отвлекусь, чтобы запихать тебе в рот свой блокнот, ты не веришь? – And you think i'm crazy, well that’s not fair! Доппо умел сдерживать обещания. А Дазай слышал, как поет его маленькое я, и ему хотелось быстрее справиться, отдать украденное и не успеть сожалеть, не успеть передумать и – ну вот, он снова опоздал, игла сожаления уже въелась в вену и – что это, что это – зависть? В книжной вселенной книги быть не могло, поэтому Дазай сам стал ею. Он ногтем вывел кровавые буквы на руке, снова мешая себе думать, позволяя напоследок слабость – худшую из всех, но Осаму не был всесильным, чтобы не сдаться –

Ч у я.

А когда все случилось, он вспомнил, как они с напарником дрались за последний апельсин в столовой – Чуя хотел сожрать уже третий, а Дазаю не досталось ни одного, но из вредности его gravity boy съел бы еще пять, хотя в самого уже не лезло. Дазай тогда рискнул даже дать в нос Накахаре и тот, кажется, на мгновение замер – удивился, наверное, что Осаму был не такой уж эфемерной скотиной, существовал и даже мог навредить. Он тогда даже кинул Дазаю в башку этот апельсин – кинул и ушел. А после Дазай выдавил его кусок Чуе прямо в рот, прижимаясь губами к губам и слизывая следом кислую дорожку с чужого лица. И стоило теперь ему писать это имя. Он уже успел пожалеть. Одасаку поднимался на этаж агентства и дышать становилось труднее – последнее время его сердечный ритм барахлил, а врач сказал, что кардиограмма красивая. Врач должен так говорить? Дазай спешил, он только под конец заметил, как рыжее маячит на краю сетчатки – надо же, работает, может, ему теперь пожелать мира во всем мире, или но врать самому себе было непросто – Дазая этот мир интересовал только до момента, пока в нем живет Одасаку. И это единственный мир, который теперь имел значение. Над Йокогамой стянулись багровые облака, а Чуя злился и искрился, глядя на то, как его придурок висит в воздухе, в пузыре, без сознания. Доносились ругательства – Дазай разбирал их только по вибрации чужого голоса, как будто кто-то кричал в воде, он чуть улыбнулся, слушая напоследок родной голос. И когда Одасаку упал, опираясь на ватные руки, скрюченный от острой боли в груди, Дазаю пришлось сдаться своим желаниям. Он свернулся, касаясь носом коленей, как когда-то лежал в чужой утробе – сейчас, если дать волю фантазии, может быть так же спокойно. Из его груди просвечивал голубоватый шар – настоящее сердце, слабое, но живое, и пока оно не найдет нового владельца, не успокоится. Чуя впился руками в вакуум, пытаясь добраться до Дазая, но в пространстве, где нет жизни, Накахара ничего не мог. Молнии били по крышам зданий, как будто пытались наколоть город на концы своих игл и утащить в небеса, а Чуя сносил все, что было вокруг, руками вколачиваясь в шар, где был его конченый. И когда слабое прозрачное сердце наконец отцепилось от тела, напоследок коснувшись груди, Дазай подумал, что это нечестно – и отдал свою последнюю слезу. Чуя бился стертыми до мяса ладонями, разрываемый своей Порчей, с черными глазами, ревел, как подбитый маяк, но его избыток жизни никогда не покроет смерть, и перед тем, как вернуться в свой мир навсегда, он прорычал, лопая пузыри слюны на губах, что это нечестно. А Одасаку пришел в себя на диване в кабинете босса. Ему стало лучше, а еще – его апельсины оказались очень вкусными, и Ранпо даже сказал, что ради таких можно уничтожить весь мир.