Сукин сын

Я подкарауливаю его у школы после уроков, как обычно. Не знаю, почему именно его, — так уж получилось, и не спрашивай. — Эй, херувимчик! — ору я так громко, что у самого закладывает уши. И смачно харкаюсь на землю. Харкаться я умею отлично, если только не на расстояние. В длину лучше всех харкает сукин сын Адам Янг, зато даже у него не получаются такие же сочные плевки, как у меня. (Кстати, дед говорит, что в выражении “сукин сын” нет ничего такого, а мама обижается, если я так выражаюсь при ней. У нас правило: я ругаюсь только на улице. Так что я этим правом пользуюсь сполна). — Эй, ангелок! — снова ору я. — Четырехглазый! — с удовольствием присоединяется ко мне сукин сын Адам Янг. — Эй, смотрите, он споткнулся! — кричит сзади Терри. Понимаешь, мы после школы достаем вроде как этого пацана. Никто из нас по-настоящему не знает, почему мы это делаем, просто — черт, ну он такой тупица! Ну смотри, во-первых, у него белые волосы на башке. Он что, красит их, что ли? Педик. Во-вторых, он ничего вокруг не видит. Он носит толстые очки и ходит все время уткнувшись носом в книгу. Ниче такого, я тоже как-то книжку прочитал — “Робинзона Крузо”, потратил на это целый год и все равно не закончил. Но он читает разные, и за месяц наверное наберется — не знаю, много книг, короче. В-третьих, лицо у него такое, — кулака просит. И учителя его любят за что-то — наверное за то, что он выглядит совсем как херувим с какой-нибудь древней картины. А имя, имя-то какое у него! Азирафаэль! Ты представляешь? И это в XX-то веке! Его родители просто хотели, чтобы над ним издевались в школе, понимаешь? Короче, мы с парнями со свистом подбегаем к нему и начинаем мочить. Не сильно, мы же не черты — так, немного поваляли в снегу, пока он хныкал, как девчонка. Я увидел, что к груди он прижимает очередную книжку в страшном переплете, и вырвал ее из его пухлых рук. Вцепился он в нее как настоящий цербер, с неожиданной для него силой. — Кроули, это что? — заглядывает мне через плечо Адам. Я пожимаю плечами. На пожелтевших от времени страницах изображена какая-то тетка со сложенными на груди руками и теснятся в столбце стихи. Кое-где есть пометки, сделанные карандашом, — успеваю разобрать только имя какого-то Эдварда Вайнинга. — Эй, педик, — говорю я, тыкая в лежащего Азирафаэля носком ботинка. — Это чо за х… — тут я поперхнулся, потому что мимо нас проходил преподаватель по литературе мистер Гейман, и нескладно закончил, — х-хурма? — Это книга, — цедит сквозь зубы пацан, поднимая голову из сугроба. — Вам, дурням, наверное, такие вещи не попадались пока? — Не понял, повтори-ка, — говорю я со значением, занося кулак над его тупой бошкой. Он с достоинством снова утыкается лицом в снег. — А там есть, ну, это самое? — спрашивает Терри, лихорадочно блестя стеклами очков. Уши у него горят так же ярко, как у нас с Адамом. Как-то Терри своровал у старшего брата один журнал и дал нам посмотреть. Столько голых сисек я ни до, ни после нигде не видел. Кажется, насмотрелся на них на годы вперед. — Это надо проверить, — говорит Адам. Мы с Терри согласно киваем. Я сую книжку за ворот куртки и застегиваю ее на замок. — Не смей! — вдруг кричит Азирафаэль, рывком поднимается из снега и кидается на меня. От неожиданности я падаю на спину, а он пытается расстегнуть на мне пуховик. Наверное, там есть и голые тетки, раз он так старается, думаю я. Я тебе сейчас кое-в-чем признаюсь, только если заржешь, съезжу по роже, понятно? Так вот, пока этот урод шарил руками по моей груди, пытаясь добраться до книжки, у меня возникло какое-то странное ощущение в животе и как будто дыхание сперло немного. Было не то, чтобы больно или очень неприятно — это было странно. Необычно. Я отпихиваю его от себя с возгласом отвращения, которого не испытываю. Иначе пацаны бы меня не поняли. — Ты что, совсем поехал? — говорю я. — Верни книгу! — орет он, и снова наваливается на меня. Впервые вижу его лицо так близко, и от этой незваной интимности у меня снова перехватывает горло. У него по-детски большие голубые глаза с прилипшим к ресницам каплями талого снега (или слез), пухлые губы, искривленные в отчаянной гримасе, белые волосы, выбившиеся из-под шапки, и очень тонкая кожа — я даже разглядел синюю венку у него на лбу. — Да отвали ты! Теперь уже я опрокидываю его обратно в снег и достаю из-за пазухи чуть более потрепанную, чем была, книгу. Вообще я уже сильно на взводе и чувствую, что не вполне себя контролирую — меня несет. Какого он накинулся на меня так — да еще и при всей школе?! Если я быстро и жестко не поставлю его на место, потеряю уважение. В школах слухи, особенно неправдивые, разносятся быстро, и уже завтра к первому уроку я прослыву гомиком на пару с Азирафаэлем. — Ты что, решил, сможешь ее у меня отобрать, козел? — говорю я. — Кроули, это же школьное имущество, — говорит нерешительно Терри сзади. — Да, чувак, это как-то слишком, — говорит Адам. — Ты уже побил его, пойдем уже отсюда. Нытики! Я беру книгу с двух сторон обеими руками и разрываю ее напополам, глядя на выражение лица херувимчика перед собой. Он болезненно охает и смотрит на меня неожиданно так, что я немного прихожу в себя. Он не плачет и не кричит — просто смотрит, но с каким презрением! Я встаю, отряхиваю снег с брюк (промокли насквозь) и молча иду в сторону дома. Сзади меня догоняют друзья. — Это что такое было? — спрашивает Адам через некоторое время. — Забей! — говорит Терри. — Ну ты и учинил, старик! И он хлопает меня по плечу. Адам качает головой — не одобряет. В душе у меня какая-то буря. На перекрестке я прощаюсь с друзьями и бегу к своему дому. Только в коридоре я вдруг понимаю, что забрал половину разодранной книги с собой. - Это вы, молодой человек? - кричит из гостиной дедушка. Мой дед, хоть и безумно старый, и иногда мне кажется, что он вот-вот рассыпется в пыль, настоящий мужчина. Он был на войне — и типа убивал людей. Иногда он рассказывает мне свои солдатские байки, хотя мама ему запрещает - говорит, я еще мал. Люблю деда. Он меня понимает лучше, чем мама. Я захожу в гостиную к нему и здороваюсь. - Ты чего такой грязный, сынок? Подрался, что ли, снова? - спрашивает дед. Голос у него строгий, но у глаз собрались веселые морщинки, и я расслабляюсь. ‐ Так, - говорю я небрежно. - Надрал одному сукиному сыну зад, дедуля. Дед смеется. Я же говорю, он у меня ничего! В руках я все еще держу половину книги обложкой вверх, и он замечает ее. — Шекспир? — дед звучит чуть удивленно. — Да ерунда это, — говорю я небрежно и с вызовом. — Тупая книжка для девчонок. — Ах вот как, сэр? — он насмешливо блестит стеклами очков и вдруг говорит серьезно: — Настоящий мужчина должен знать всего понемногу, чтобы передавать знания своим сыновьям. Особенно, классику, Кроули. Опять он завел свою шарманку про сыновей! Иногда мне кажется, дедуля путает меня с папой. Тот давно смылся из нашей семьи — возможно, как раз из-за его бесконечных нравоучений. — Прочтешь главу сегодня и вечером расскажешь мне, что понял, — в голосе деда звучит сталь, и я закатываю глаза. Господи, хрень какая! Но если не перескажу ему главу вечером, дед меня отлупит. Ремнем. Так что я киваю и говорю "да, сэр" как пай-мальчик. Да, это жалко, признаю. Но чувак, для того, кто хоть раз испытал на своей заднице жгучую боль от кожаного ремня, вся жизнь делится на до и после. После обеда я пробую прочитать немного из этого идиотского “Гамлета”, но просто не могу себя заставить двинуться дальше первых двух строчек. И я могу аргументировать, почему! Во-первых, язык очень сложный, и я ни черта не понимаю*. Во-вторых, мне кажется, я выгляжу нелепо: сижу и читаю унылое говно от какого-то хрыча, который умер миллиарды лет назад, вместо того, чтобы играть в Зельду. К тому же, голых дамочек там нет. Если бы Адам или Терри увидели меня сейчас, от подколов я бы не отделался до конца своих дней. Короче, я бросаю книгу. Зачем вообще читать ее самому, если я знаю идиота, который наверняка знает ее наизусть? Адрес Азирафаэля я помню хорошо еще с тех пор, как в начальных классах нас развозили по домам на автобусе. Он всегда сидел впереди и задумчиво смотрел в окно на проплывающие мимо пейзажи. А я смотрел на него. Быстро накидываю поверх школьного пиджака пуховик, хватаю ключи и выбегаю из дома. На улице холодно, все крыльцо замело снегом, и уши мгновенно начинают мерзнуть, но за шапкой я не вернусь. Физические лишения только закаляют настоящего мужчину. Хватаю свой велосипед с промокшим седлом и яростно верчу педали, пытаясь выгнать из груди странную тяжесть. Некстати вспоминается презрительный взгляд, который мальчишка кинул на меня, когда я порвал его книгу. До этого он не давал нам отпора, как бы сильно мы его не доставали, — просто поднимал повыше плечи и проходил мимо, пока мы орали оскорбления и улюлюкали. Ну ладно, я признаю: мы — придурки, что цепляемся к нему. Окей? Просто его все равно бы задирали, такое уж у него лицо, говорю тебе. И уж лучше мы с ребятами, чем какие-то реальные психи. К тому же, его это никогда особенно не задевало. Короче, я подъехал к самому его дому и остановился у белой калитки. Она была не заперта. Я оставил велик валяться под крыльцом и позвонил в звонок. — Чего тебе надо? — недружелюбно осведомляется у меня какой-то небритый мужик, отворяя входную дверь. От него отчетливо фонит спиртом. — Я к Азирафаэлю, — говорю я. — Нам задали вместе поработать над литературным проектом. Мужик — наверное, отец Азирафаэля, вдруг отворачивается от меня и громко зовет того к двери. — К тебе, — говорит он, кивая в мою сторону, и уходит куда-то вглубь дома, слегка пошатываясь. Я прохожу в коридор и с любопытством оглядываюсь. Никогда еще не был у него дома. Обстановка обычная: на вешалке висят куртки — огромная мужская и мальчишечья, чуть поменьше, с одной стороны — проход в темную кухню, чуть дальше по коридору виднеется крутая узкая лестница. По ней как раз спускается Азирафаэль, яростно глядя на меня сверкающими из-за стекол глазами. — Что. Ты. Здесь. Делаешь. — выплевывает он из себя слова. Я вдруг отчетливо чувствую, что он хочет назвать меня сукиным сыном, — эй, если хочешь, у меня что-то вроде радара на моменты, когда кто-то хочет назвать меня сукиным сыном. Злости на него я уже не чувствую. Если честно, я не совсем понимаю, что вообще чувствую — какая-то неразбериха в голове. Я осознаю, что начинаю мяться, как лох, поэтому показываю ему свою половину книги и говорю: — Я принес книгу. Он быстро подходит ко мне и выхватывает ее. Я не сопротивляюсь. Зачем я вообще сюда пришел? Кретин. — Слушай, Азирафаэль, а о чем она вообще? Он прищуривается. Если этот козел сейчас засмеется надо мной, я снова его побью, клянусь. — Она — что, Кроули? Жизнь или та детская травма, которая заставляет тебя вести себя как бесчестная скотина? — Ха-ха, — вяло говорю я. — Слушай, мне серьезно нужно, чтобы ты мне рассказал, о чем тут первая глава. — А мне серьезно нужно, чтобы ты выметался из моего дома, — говорит он. — Азирафаэль! — доносится вдруг из соседней комнаты мужской голос. — Сиди тихо наверху, паскуда, или я вышвырну тебя сегодня вон! Херувимчик вздрагивает, а потом снова смотрит на меня и кивает головой на выход. Хочет, чтобы я ушел. Ну нет! Я качаю головой и сверлю его взглядом в ответ. Или я добьюсь своего, или его отец придет и поколотит нас обоих. Наконец, он сдается и ведет меня к лестнице. Мы молчим. На втором этаже всего пара дверей, и он открывает одну из них. Чувак, был когда-нибудь в библиотеке? Ну да, вся эта вековая пыль и куча книг, под которой погребена мебель, — этого богатства было навалом в его комнате. — Прибрался бы ты, что ли, — говорю я, швыряя свою куртку на его кровать (при этом в воздух поднимается пыль) и растягиваясь сверху. Его подушка пахнет тем же шампунем. Черт, мы общаемся всего пару секунд, а я уже заразился его педичьими повадками! Интересно, а так вообще говорят — педичьи? — Что заставляет тебя думать, что я тебе помогу? — спрашивает Азирафаэль, возвышаясь над кроватью со скрещенными руками. — Мы с тобой не друзья, если ты не заметил. — Ну, — говорю я скромно, — ты или помогаешь мне, или я побью тебя прямо здесь и сейчас. — Да уж, это ты умеешь, — с горечью в голосе отвечает он. — Так значит, или я снова подвергаюсь насилию от тебя (во второй раз за сегодня!), или помогаю тебе вопреки своей воле? — Если поможешь, я больше не буду тебя трогать, — говорю я. И прибавляю: — В этом году. Он со вздохом заправляет волосы за ухо, и у меня снова что-то сжимается в животе. Наверное, оттого, насколько он по-девчачьи слабый и нежный — я ему сочувствую. Например, на уроках он почти никогда не сидит, комфортно расставив ноги, как следует мужчине: он сжимает коленки или скрещивает ноги под сиденьем. И все движения у него выглядят изящно, даже когда он просто тянет руку вверх на литературе. Он садится на самый краешек и без того узкой кровати. — Итак, для начала, Гамлет — это великая трагедия, написанная английским классиком Уильямом Шекспиром, — начинает он. А дальше он начинает пересказывать мне события пьесы — сначала с неохотой, но постепенно увлекаясь собственным рассказом. Насколько я понимаю, дело происходит в какие-то супердревние времена, когда мужики ходили в нелепых костюмах с оборками и постоянно читали друг другу стихи. Вот совсем как этот самый Гамлет, который только и делал, что читал стишки лучшему другу Горацио. Азирафаэль тоже читает мне парочку, и уши у него горят как — ну очень сильно, короче. — Будь человек не раб страстей, - и я его замкну в средине сердца, в самом сердце сердца, как и тебя, — говорит он, прикладывая руку к груди. Рука у него белая и нежная, как у девчонки. Ловлю себя на том, что мне хочется к ней прикоснуться, и тут же отталкиваю мысль. — Гамлет считает Горацио лучшим из людей, — прибавляет Азирафаэль с каким-то непонятным выражением лица. — Хоть Горацио и не совершенен, а порой даже жесток. Порой. Так и сказал — “порой”, представляешь, старик? Просто — вау. — Как по мне, этот самый принц просто в него втюхался, — говорю я с вызовом, внимательно наблюдая за ушами Азирафаэля. Они прямо-таки меня гипнотизируют. Такие круглые, такие маленькие — и такие красные. Они покраснели еще больше после моих слов, если только такое было возможно. Он часто моргает, растерянно смотрит на меня, и уголки его губ вдруг ползут вниз. — Нет, — возражает он. — Нет? Откидываюсь на подушку, завожу руку за голову и кончиками пальцев натыкаюсь на твердый уголок. Господи. Он еще и спит прямо на своих драгоценных книгах. — Гамлет влюблен в Офелию! — поясняет он. — Ааа, — отвечаю. — Офелия — это которая с титьками? Он вздыхает, молча смотрит на меня несколько минут, а потом продолжает. Он встает на пол с угрожающе вытянутой рукой, когда дело в пьесе доходит до поединка, и нежно сжимает в ладони немытый стакан, символизирующий череп Йорика, которому читает очередной стишок, — его синие глаза горят, а обычно тихий голос дрожит от эмоций. — Уау, — говорю я минут через 40, когда он доходит до смерти Гамлета. — Это все происходит в первой главе? Азирафаэль снова вздыхает. — Ты вообще слушал? — спрашивает он. Я честно слушал его или пытался, но сосредоточиться было не так-то просто. К тому же, книга под подушкой с каждым мгновением мешала мне все сильнее, и когда Азирафаэль в очередной раз отвернулся к столу — освежить память по заметкам, — я вытащил ее и взглянул на переплет. “Для личных записей” — гласила надпись на обложке. Мне стало любопытно, и, прикрывая курткой находку, я пролистал пару страниц. Старик, это был его дневник! Перед каждой записью была выставлена дата, а потом неразборчивым почерком шел текст. На нескольких страницах я разобрал свое имя — Кроули, а дальше прочитать не успел. Так вот, я прячу под курткой его дневник, а Азирафаэль смотрит на меня с подозрением. — Я многозадачный, — говорю я наконец и показываю ему находку. — Я слушал тебя и читал. — Отдай! — говорит Азирафаэль, бледнея. Мне смешно. Я просто молча прячу его дневник под живот и, не давая смеху прорваться, сжимаю губы. Он бросается на меня, пытаясь достать книжку, а я не даю. Я не дерусь с ним по-настоящему, а вот он, кажется, действительно разозлился, потому что целит кулаками мне то в лицо, то в живот. Наконец, он переворачивает меня на спину, седлает, не давая вырваться, — лицо у него снова какое-то странное. Брови, сведенные к переносице, вдруг взлетают вверх. — Отдай, пожалуйста, — тихо просит он. И тут с ним что-то происходит, и я вижу, что глаза у него начинают слезиться, а краснота с ушей расползается по всему его лицу и даже шее. Сейчас он краснее формы “Ливерпуля”. — Ты прочитал? Я клянусь, мне просто любопытно поглядеть на его реакцию — вот почему я лежу под ним неподвижно! Я успел прочитать всего пару строчек, которые показались мне довольно безобидными, — но он так себя ведет, что мне ясно: там есть вещи поинтереснее описания завтрака. Черт бы побрал его проклятые закорючки! — Да, — говорю, а сам слежу за его лицом. У меня есть свои подозрения. — Значит, прочитал, — говорит он и безвольно слезает с меня. — И теперь всем расскажешь. Вот это да! Так я и знал, так я и знал! Сто раз говорил этому сукиному сыну Адаму Янгу, что любимчик учителей и сладкий херувимчик на самом деле педик! И я был прав! Наверняка, на одной из страниц он грязно признается в любви нашему математику или что-то вроде того. Мое сердце так сильно колотится в грудной клетке, что кажется, вот-вот выскочит из него. — Все давно уже знали, — говорю я, подползая к вяло лежащему на спине Азирафаэлю. — Мне все равно! Я только хотел, чтобы... Ладно, может быть, я сам немного педик. Потому что в этот момент я целую его. В губы. Не смог сдержаться. Мне рассказывали, что некоторые старшеклассники так тренируются перед поцелуями с девчонками, так что наверное в этом нет ничего такого? Или есть. Черт, кого я обманываю, в этом точно есть что-то такое. Главное, чтобы пацаны не узнали. Я целую его, чувствуя мягкость его губ, вдыхая его запах. Это приятно — прикасаться к нему вот так. Я как раз раздумываю, стоит ли мне попробовать засунуть язык к нему в рот, когда он взбрыкивает и отталкивает меня. — Мне нравится Ана Девис, — говорит Азирафаэль дрожащим голосом. — И я не хотел, чтобы она об этом узнала, потому что я никогда не понравлюсь ей, Кроули. !!! — Че? — говорю я, и теперь голос дрожит у меня. — Я не гей, — говорит этот сукин сын. Оп-па. Ну я и вляпался. — Окей, — говорю я, лихорадочно соображая, как выкрутиться из этого говна. — Мне тоже нравится Ана Девис. Кто вообще такая эта Ана Девис?! Я в упор не помню ни ее лица, ни имени в списках моих преподавателей. Значит, это кто-то из дополнительных классов Азирафаэля. — Что? Он вскакивает с кровати. Я, после некоторой борьбы с толстой курткой, тоже. Мы стоим друг напротив друга, тяжело дыша, и молчим. — Мне тоже нравится Ана Девис, Азирафаэль, — повторяю я, стараясь не звучать отчаянно. А потом хватаю куртку в охапку и несусь вниз по лестнице с такой скоростью, будто за мной гонятся демоны. Сажусь на велик и начинаю бешено крутить педали. Кручу и думаю: я поцеловал Азирафаэля, я поцеловал Азирафаэля, я поцеловал Азирафаэля! Если он кому-нибудь расскажет — Резко торможу, швыряю велосипед у родного крыльца и поднимаюсь к себе в комнату. Там я ложусь в кровать, не снимая одежды. Пусть дед колотит меня, если захочет. Пересказать идиотскую пьесу я все равно не в состоянии. На следующее утро в школу я не иду. Дома решили, что я заболел, а я не стал их в этом разуверять. Мне кажется, у меня над головой повисла грозовая туча, которая вот-вот прорвется. Что скажут пацаны, если узнают? Что скажут в школе? Что скажут дома? А еще — да кто такая эта Ана Девис?