Сукин сын

— Эй, ангелок! — орет позади меня Терри. Сукин сын Азирафаэль мельком смотрит на меня, а потом быстро отворачивается и идет на следующий класс. Я замечаю, что унылая коричневая школьная форма совсем ему не идет, и часть меня этому радуется. — Заткнись уже, Терри, — говорю я. — Пошел ты, Кроули, — огрызается он беззлобно. — С каких пор ты решил стать таким занудой? С тех пор как поцеловал парня, которому даже не нравлюсь, чувак. Такое кого хочешь сделает занудой. — А где Адам? — Заболел, — пожимает плечами Терри. — Вчера он сказал, у него так быстро растет хер, что теперь он не может ходить. Звучит похоже на Адама. — Но на самом деле у него обычная ветрянка. Кстати, он попросил занести ему “Берзерка”*, которого ты брал в последний раз. А то со скуки на стенку лезет. Сам знаешь, как бывает. — Ага, — говорю я. После того случая с Азирафаэлем я не ходил в школу неделю. Сказал деду, что мне нужно подумать хорошенько об одном деле, и мне нужно время. Он меня понял и уговорил маму разрешить мне посидеть дома. Зачем мне это нужно он не спрашивал: сам учил, что мужчина разрешает свои проблемы самостоятельно и не треплет зря языком. А когда я набрался смелости прийти в школу, оказалось, что никто ничего так и не узнал. Азирафаэль не стал никому рассказывать о том, что я вроде как напал на него с поцелуем. Наверное потому, что испугался слухов: ничто так не способствует распространению слухов о том, что ты педик, как твое признание о поцелуе с парнем. За это я прекратил его доставать. Мы вроде как перестали друг друга замечать на какое-то время — так прошла зима. За два месяца я много чего передумал. И решил в итоге, что вел себя как идиот с Азирафаэлем, да и в целом, пожалуй, был идиотом. Когда я расскажу друзьям и домашним обо всем, а они от меня отвернутся, (ну типа, это неизбежно, я вообще не умею хранить секреты — свои тем более), я буду по ним скучать. — Терри, — говорю я прочувствованно и кладу руку ему на плечо, — ты крутой. Я рад, что познакомился с тобой сто лет назад. — Чувак, — говорит Терри мне в тон, — Бросай это нытье. Пойдем скорее подглядывать за девчонками в раздевалке. Раз уж я гей, мне наверное больше бы понравилось подглядывать за самим Терри, но вслух говорить об этом я не стал. На самом деле, мне сейчас интересен только один чувак — но как раз от него мне нужно держаться подальше. Короче, после школы я, как хороший друг и просто человек, стремящийся стать лучше, несмотря на некоторые ошибки в прошлом, поехал в сторону дома Адама. Помнишь магазинчик между моим и его домом, куда мы все ездим закупаться продуктами? Мы все, включая папу Азирафаэля и его самого? Понимаешь, куда я клоню? Я как раз проезжаю мимо парковки, когда вижу Азирафаэля. Он стоит, вжав голову в плечи, перед своим разъяренным отцом, который громко орет на него, не стесняясь остальных клиентов магазина. — Чертов имбецил! Ты что, не видишь, куда идешь?! Ты слепой или просто очень тупой?! Он отвешивает ему звучную пощечину. Голова мальчишки резко дергается в сторону, и мужчина, продолжая ругаться, заходит обратно в магазин. Мудила. Хотя я вообще-то тоже его бил, а это его отец, так что наверное мне стоит заткнуться и просто проехать мимо, потому что я поцеловал Азирафаэля, а он сказал, что он не гей, да и вообще — Но прежде, чем понимаю, что делаю, я дзынькаю велосипедным колокольчиком. Азирафаэль смотрит в сторону звука и видит меня. Я подкатываю ближе. — Жестко он тебя, — говорю я. — За что? Он отпускает горящую щеку и неожиданно спокойно отвечает: — Я случайно разбил три бутылки в магазине. Ему придется за них заплатить. Тон его голоса мне не нравится — слишком неживой, поэтому я говорю: — Хочешь поехать со мной к Адаму? Поиграем в приставку втроем. Он явно сомневается, и я торопливо прибавляю: — Я просто хочу подружиться, чувак. Поверь мне, ты вообще меня не привлекаешь. Ана Девис, помнишь? Азирафаэль неуверенно смотрит в сторону магазина, где его непутевый папаша расплачивается за бутылки. Я вижу, что ему явно не хочется быть сейчас в его компании. Поэтому он запрыгивает на раму позади меня и хватается за ободок сиденья. Звенит колокольчик на двери — кто-то вышел из магазина. — Стой, паскуда! — орет этот кто-то подозрительно знакомым голосом. Нет времени на раздумья, и я не думаю: просто жму на педали и стартую с места. Дальше горка, и я предупреждаю херувимчика, чтобы он держался покрепче. Он послушно обхватывает меня за пояс обеими руками, и мне кажется, что мое тупое сердце сейчас остановится. — Это был мой отец! — кричит он. — Ага! — кричу я. — Пошел он нахер! Он обхватывает меня крепче своими белыми девчачьими руками, и в животе словно узел завязывается. — Пошел он нахер! — тоже кричит херувимчик. И вдруг начинает смеяться. Мы летим вниз. Черный асфальт разматывается, как изолента, из-под колес велика. Чувствую его теплые руки, и мне вдруг хочется, чтобы он всегда сидел позади моего сидения и обнимал меня за пояс. А еще мне хочется спросить его про отца, но вместо этого: — Ты ветрянкой болел, херувимчик? — ору я. — Нет! — слышу в ответ. — Хороший велосипед, Кроули! Да уж. Разговаривает он, конечно, как старик. “Хороший велосипед, Кроули” — не “тачка что надо, мужик” или даже не “крутой велик, чел”. Но от его похвалы по телу разливается тепло. Азирафаэля не пускают домой к Адаму, потому что он не болел ветрянкой, поэтому он остается сторожить мой велик во дворе в компании собак и горячего шоколада. Я передаю другу игру и чуть задерживаюсь, чтобы поиграть и заодно спросить как бы невзначай: — Адам, что бы ты сказал, если бы один из твоих друзей оказался геем? Он серьезно смотрит на меня пару секунд, а потом уточняет: — Ты же не втрескался в меня, старик? Ну у него и самомнение! — Ты себя в зеркале видел? — спрашиваю я. — Зеленка, конечно, скрыла большую часть физических недостатков, но от такого уродства лекарства еще не придумали, Адам. Адам смеется. — Так кто из вас педиков оказался геем? — спрашивает он, подразумевая под педиками нас с Терри. — Терри? Я молчу, но стараюсь смотреть ему в глаза твердо и уверенно — как учил дед. На улице меня ждет херувимчик, с которым я тоже хочу поговорить, но пока самый важный разговор происходит в пропахшей вонючими носками и лекарствами комнате моего лучшего друга Адама сукиного сына Янга. — Чувак, — говорит Адам, чешет в затылке и морщится. — Ох, зря я там почесал. Чувак, я… Я вижу, что он только понял, что я говорю серьезно. Мое сердце падает на самое дно желудка камнем, когда он отходит от меня к окну. Он отодвигает занавески, выглядывает наружу, чтобы не встречаться со мной глазами, а потом поднимает руку и начинает кому-то махать. Когда он оборачивается ко мне, лицо, покрытое зеленкой, у него снова серьезное. — Передавай Терри, что он может спать с кем хочет, — говорит Адам, поправляя занавеску. — Меня это не касается. — Поверь мне, он пытается, — говорю я и выхожу, чувствуя огромное облегчение. Азирафаэль на улице выглядит сильно замерзшим: сейчас всего около 50 градусов по Фаренгейту, а на нем нет куртки и обувь выглядит тонкой. Когда он подходит ко мне, я как бы невзначай прикасаюсь к его рукам — конечно, ледяные. — Так мне и не удалось поиграть сегодня, — вздыхает он. — А я хотел попробовать что-нибудь новенькое! — Ты никогда не играл в приставку? Ну дела! Он качает головой. — У меня нет ничего такого дома, Кроули, — замечает он. — Ты все больше напоминаешь мне деда! — говорю я. — Ну-ка, расскажи мне что-нибудь о том, что такое быть настоящим мужчиной, херувимчик! — Какого именно мужчину ты имеешь в виду, Кроули? Мой отец и твой дед одинаково настоящие. — Да, но… — говорю я и осекаюсь. Не могу же я сказать, что мой дед — настоящий мужчина, потому что он заботится о своей семье, а отец Азирафаэля, судя по тому, что я видел, — нет. — Да, но мой отец бьет меня — ты это хотел сказать? — он выдыхает небольшое облачко пара изо рта. Темнеет, но его голубые глаза сияют еще ярче в свете уличного фонаря. — Скажи мне, Кроули, ты считаешь себя настоящим мужчиной? Я не знаю, что сказать. Я молча смотрю на него. — Скорее всего, да. Во всяком случае, ты очень стараешься им быть — в школе, перед друзьями, даже передо мной — ботаном, которого все презирают. Только ты же все равно меня бил … раньше. Чтобы доказать, что ты крутой. Я отвожу глаза. — Так вот, если для того, чтобы быть настоящим мужчиной, нужно все время драться с кем-то вместо смелости взять и взглянуть в лицо своим чувствам, — он делает глубокий вдох, — я лучше останусь ботаном. Или умру, как Гамлет. Что он со мной делает, этот придурок в огромных круглых очках? Чего еще он от меня хочет? — Мой отец бьет меня, потому что не знает, как поговорить со мной о смерти мамы, — просто говорит Азирафаэль. Мне неловко. Никто и никогда не говорил со мной так легко и прямо о таких вещах. Я знаю, что у Терри разводятся родители — они все время орутся, когда я к нему прихожу. Но мы никогда об этом не говорили, и я его за это уважал: мужчина решает свои проблемы самостоятельно и не треплет зря языком. — Ясно, — тяну я. — Ты — э — ты не замерз? Он кивает и сует руки в карманы, не глядя на меня. Я чувствую, что узел в животе завязывается еще крепче. Снимаю с себя пиджак и неловко накидываю ему на плечи. — Тебе что, жарко? — спрашивает изумленно мальчишка. Нет, на самом деле, я чувствую, как капли пота на спине стремительно превращаются в маленькие ледышки, но надеюсь, что катанье на велике поможет мне согреться. — Я просто учу тебя, как вести себя на свидании с Аной Девис, херувимчик. — А почему тебя вдруг заботит, как я буду вести себя с ней на свидании? А черт! Я энергично начинаю боксировать с пространством перед собой, пытаясь игнорировать тупую боль где-то во внутренностях. Это или очень внезапная изжога, или у меня разбито сердце — метафорически, естественно. — Так почему тебя это заботит, Кроули? Он кутается в мой пиджак (сердце екает), а потом ловит мой взгляд в этот свой — ну типа омут голубых глаз, чувак. И я не могу не смотреть, потому что — не знаю. Хочу высечь его фотку у себя в памяти. Звучит так, как будто я по нему сохну, да? Да честно? — я тоже это слышу. — Потому что тебе нравится Ана Девис, — говорю я. Во второй за этот вечер мне кажется, что у меня сейчас остановится сердце, потому что он делает очень длинную паузу, а я хочу знать, о чем он думает прямо сейчас. — И что с того? — спрашивает этот сукин сын. У меня нет времени подумать. Я должен взять и покончить с этим раз и навсегда. Как когда прыгаешь в ледяную воду бассейна — ты не думаешь о том, как ты это сделаешь, ты просто берешь и делаешь. Черт, черт, черт. Кажется, я все-таки думаю! — Потому что мне нравишься ты, — говорю я. Все звуки исчезают. У меня получается полностью сфокусироваться на Азирафаэле — на том, как он розовеет до кончиков ушей, как свет мягко подсвечивает его белые волосы, так что они окружают его голову ореолом, как приоткрываются его пухлые губы, словно он пытается что-то сказать. Я наклоняю голову. Он поднимает свое лицо и целует меня, и узел у меня в животе начинает медленно развязываться. Я одновременно страшно нервничаю и расслабляюсь, поэтому сердце у меня колотится как бешеное, а ноги ватные. Я прижимаю его к себе обеими руками и крепко обнимаю. Мне кажется, я умер и переродился заново. Если секс такой, как его описывают в фильмах, я, наверное, не переживу свой первый раз. Мы все еще стоим прямо перед калиткой Янгов, что, наверное, не самая разумная затея. Нас могли увидеть. Поэтому я усаживаю его на свой велик, сажусь сам вперед, и верчу педали. Внутри все поет: Кроули, сукин ты сын, ты сделал это, и ты был великолепен! Да, знаю, знаю. О боже, это же восьмидесятые, быть геями запрещено! Но что я могу поделать? Азирафаэль жмется ко мне сзади, и чувствовать тепло его тела — лучшее ощущение на свете. — Кроули, мы теперь встречаемся? — спрашивает он как-то просто и искренне, и тут же прибавляет глухо. — А как же Ана Девис? Ох уж эта Ана! Она встала передо мной и прекрасным будущим, которое я нарисовал в своей голове, мрачной черной тучей. Интересно, какие предметы у них общие? Я смогу отследить ее по его расписанию, подкараулить и — и что? Запретить ей показываться ему на глаза? Я мрачно встряхиваю головой. — А что с ней? — спрашиваю. Он молчит, пыхтит сзади. — А ее не существует. Я резко торможу, так что нас обоих едва не выкидывает на асфальт. — Ну ты и говнюк! — говорю я, сильно сжимая руль. — Прости, — мягко говорит он, крепче обхватывая меня за талию. — Я сказал это, потому что решил, тот поцелуй — еще одна твоя жестокая издевка надо мной. Я не понял, почему ты вдруг вылетел из моего дома, а потом неделю не появлялся в школе. У меня в голове не укладывалось, что я могу на самом деле тебе нравиться, Кроули. Я ждал, что ты вот-вот начнешь всем рассказывать о том, какой я отвратительный содомит… Его слова меня смягчают (а может все дело в руках вокруг моего пояса), и я снова нажимаю на педали. Мы едем. — Во-первых, — говорю, — я не знаю такого слова — содомит. Он объясняет. Оказывается, содомит — это я. — Во-вторых, прости, что я доставал тебя, — продолжаю я. — И бил. — И бил, да — прости. Я был уродом и вел себя, как урод, мне очень стыдно за это, и если бы я мог что-нибудь сделать для того, чтобы загладить свою вину, я сделаю это, правда. Я действительно имею в виду все, о чем говорю. Я хочу вернуться в прошлое и надрать самому себе зад за то, что причинял вред Азирафаэлю. Думать об этом неожиданно больно. — Спасибо, — отвечает Азирафаэль. — Нелегко, наверное, извиняться перед гомиком? — Я заслужил, — говорю я смиренно. — Но мне легче осознавать, что я был все-таки всегда прав насчет тебя! Признавайся, херувимчик, в своем дневнике ты на самом деле признавался в грязных фантазиях обо мне, да? Он смеется. Мы едем дальше. Ну вот почти и все. Если у меня еще оставались какие-то сомнения в том, что я гей, они исчезли после первых десяти поцелуев (с языком!) с Азирафаэлем. Пока о том, что мы встречаемся, знает только Адам, его собаки, которые видели нас перед своей калиткой, и еще — мои домашние. Да, сначала я сказал маме, что я, кажется, гей. Она спросила, почему я так думаю, а я сказал — в основном потому, что у меня есть парень. Мама вздохнула, и я почувствовал, что она хочет назвать меня сукиным сыном — еле сдерживается. Но потом она улыбнулась и сказала, что я все равно останусь ее любимым маленьким мальчиком. За что я ей благодарен. Самый сложный разговор у меня состоялся с дедом. Почему-то у меня было ощущение, что он не потерпит юного содомита под своей крышей, даже если тот и приходится ему внуком. Вряд ли желание спать с мужчинами входит в понятие “настоящего мужчины”, к которому он так привязан. — Дедуля, — говорю я как-то вечером ему, — Я, кажется, гей. — А потом, вспоминая, сколько лет этому старику, прибавляю: — Ну, гомосексуалист. Мне нравятся мальчики, дедушка. Дед крякает, отвлекается от газеты и изумленно смотрит на меня несколько секунд, которые тянутся вечность. — Сколько вам лет, сэр? — спрашивает, наконец он, сводя брови к переносице. — Двенадцать, сэр, — отвечаю я. — Приходите ко мне по этому делу снова через четыре года, молодой человек. А пока — с глаз моих! И хотя он звучит строго, я вижу, что он нормально это принял, потому что он откидывается обратно в своем кресле и возвращается к газете. Может, когда папа свинтил от нас, это как-то его смягчило. А может, он уже знал об этом — мама его подготовила. В любом случае, пока все складывается хорошо. На улице все теплее с каждым днем, и можно ходить уже просто в рубашке, но я все равно беру с собой пиджак в школу — на всякий случай. Азирафаэль мерзнет вечером. Когда мне будет шестнадцать, и я получу права, увезу его из отцовского дома, и мы будем жить вместе. А пока я просто стараюсь проводить с ним как можно больше времени. Я жду его у школы после уроков, как обычно. И чувствую себя самым счастливым сукиным сыном на свете. — Эй, херувимчик! — зову я так громко, что закладывает уши.