Скорый поезд: «Сеул» — «Твоё сердце»

      Юнги недовольно мычит, когда лежащий на прикроватной тумбе телефон начинает проигрывать мелодию будильника. Звук нарастает с каждой секундой, заставляя Юнги на мгновение закрыться одеялом, а потом потянуть руку в сторону телефона. Хоть он и ставил свою любимую «Isolate» от Citizen Soldier, но даже факт шикарности этой песни не помогает легче подняться. В каком-то журнале писали, что любимая музыка на будильнике помогает лучше встать и начать утро бодро и позитивно. Враньё. Самое настоящее наглое враньё. Юнги морщит нос и подносит яркий экран телефона к нему, отключая будильник одним нажатием. Из-за темноты в комнате яркий экран резко слепит глаза ещё больше, поэтому Юнги спешит его заблокировать, откинув на другую сторону кровати. Юнги широко расставляет руки и потягивается, что белая блуза пижамы ползёт вверх, оголяя часть чуть видного пресса. Чтобы на его теле сформировался хоть какой-то рельеф, Юнги пришлось долгие недели составлять себе режим питания и утренних пробежек, чтобы после на работе не грохнуться в обморок. Изначально это было почти невозможно. Юнги досыпал в забитых утренних автобусах, просыпал свои остановки и потом долго выслушивал от начальства, засыпая на ходу. Юнги проходил стажировку в одной из лучших больниц Сеула по рекомендательному письму от его университета. Его последний куратор души не чаял в своём студенте, написав целую поэму своему другу в больницу Ин-Ям, куда и устроили двадцатитрёхлетнего парня ассистентом хирурга. С женщиной, к которой его приставили, Юнги очень повезло. Грейс приняла молодого ассистента с распростёртыми объятиями, но почти сразу сдавила все кости пискнувшего Юнги и поклялась следить за ним в оба. Она требовала лишь одного: ответственности, которой у Юнги было хоть отбавляй. Да, казусы случались, но у кого их не бывает? Многие в больнице шутили и продолжают шутить, что Грейс не на шутку вцепилась в своего ассистента по всем известной причине, а Юнги на это лишь молчаливо улыбался, зная, что у женщины к нему была только человеческая симпатия и никакая больше.       Первые месяцы Юнги даже на пробежку забил, из больницы вылезал лишь поздней ночью, а по сменам и то оставался на ночное дежурство. Первый и пока последний раз, когда у Юнги почти сдали нервы, это когда он остался на ночное дежурство, и поздней ночью в больницу поступило предупреждение о тяжелораненом со страшной аварии. Пациенту нужна была срочная операция, и хирург бы чисто гипотетически не успел доехать. У Юнги словно отключился разум в тот момент, очнулся он лишь тогда, когда стоял со скальпелем в руке над привезённым больным. Он просто стоял и смотрел на сверкающий инструмент, даже рядом находящиеся два студента медицинского университета, проходящие ординатуру, не смели и слова сказать явно испуганному парню. Сколько он себя готовил к этому, сколько раз прокручивал в голове такие события, но находясь прямо перед умирающим пострадавшим от сильного кровоизлияния, конечности Юнги словно онемели.       В операционную Грейс ворвалась уже тогда, когда Юнги собирался зашивать рану. Она просто остановилась в дверях с поднятыми ладонями в стерильных перчатках, оценила ситуацию и улыбнулась в свою маску. Она молча встала напротив и сама подавала инструменты сосредоточенному Юнги. С того дня к парню словно стали относиться по-другому, а Юнги впервые за столько лет учебы, ординатуры и практики усомнился в своём решении быть врачом. Грейс назвала это нестандартной ситуацией, которую Юнги преодолел лишь с одной потерей для себя. Юнги потерял сон на несколько дней.       А после снова все закрутилось, парня втянуло в больничную волокиту, документацию и лёгкие операции. По настоянию Грейс главврач даже разрешил Юнги проводить самому несложные операции, вызвав у парня неоднозначные чувства.       «Ты же не собираешься постоянно быть ассистентом?» — тогда спросила Грейс, посмотрев в изумрудные радужки Юнги.       Стало легче, когда Юнги купил себе свою первую машину. Вот и пригодились его права, на которые он сдал ещё в старшей школе. Юнги жил в небольшом частном домике в спальном районе американского типа с мамой и старшим братом. Отец Юнги ушёл из семьи, когда парню было пять. Они с Анет не сошлись характерами. Он уехал в другую страну, но о сыновьях не забыл, высылая каждому в месяц определённую сумму. Юнги стал её копить, собирать, когда Анет предложила открыть счёт. Спустя несколько лет там собралась сумма, которой Юнги хватило на машину мечты. Теперь и работа стала казаться легче, хотя Юнги никогда не тяготили автобусы и люди в них.       Юнги глубоко втягивает в лёгкие воздух и резко поднимается, тут же об этом жалея. Он хватается за белоснежные волосы, чуть оттягивает и тихо стонет от резких звёздочек перед глазами. Где-то сбоку под одеялом слышится копошение, и Юнги улыбается краешком губ, видя маленький ползущий в его сторону бугорочек ткани. — Ну и сколько раз тебе повторять, что вот сяду на тебя так и раздавлю, — пыхтит Юнги, поднимаясь и откидывая одеяло. Прямо на белой простыне, приподняв маленькую головку, в этом самом бугорке ютилась белая норка. Стоило Юнги открыть одеяло, как норка тут же закружилась вокруг себя, сияя своей белоснежной шёрсткой с чёрным кончиком хвоста, показывая свою безграничную радость. Словно играя в прятки, её наконец нашли. Юнги на это лишь устало мотает головой. — Как это понимать, Шелби?       Но норка лишь что-то недовольно пищит (хоть по её звукам невозможно понять интонацию), мол, отстань, кожаный, не до тебя. Шелби, наверное, слишком громкое имя для этого мелкого вредителя, но любовь Юнги к «Острым козырькам» слишком безгранична. Шелби была подарена Юнги Джином в самый переломный момент его жизни. День бы тот закончился плачевно, если бы Джин не привёз его в зоомагазин вместо школы, и Юнги абсолютно случайно не наткнулся бы на белую маленькую норку, которая сидела в углу клетки. У неё была повреждена лапка, она шипела и вообще не хотела подпускать Юнги к себе. Почему ее продавали — вопрос все ещё оставался открытым. А у Юнги просто сердце сжалось, он не смог бы бросить бедное животное одно в этом неприятном месте. Шелби тогда была ещё совсем маленькой и хрупкой, прямо как Юнги, который привёз животное к ветеринару, который сильно удивился нестандартному животному, а потом решил оставить себе, забив на все предупреждения врача. Шелби привыкала долго, много пряталась и не принимала Юнги, а потом сама стала приходить, укладываясь у колен Юнги, залазила в капюшон большой любимой белой толстовки парня. И он понял, что даже если его заставят, он никогда больше не сможет её отдать.       Юнги выпрямляется и кидает привычный взгляд на окно, подходит к нему и чуть распахивает плотные шторы. Юнги всегда их закрывает, потому что темнота — его лучший друг. Так почему-то пошло ещё с детства. Юнги не любит свет, не любит открытые окна и люстры. На небе только появлялась красная полоса от восходящего солнца, что совсем скоро готово было принять бразды правления.       Шелби, опережая Юнги, летит в ванную, при этом что-то радостно стрекоча, а парень, плечом толкая дверь ванной, что находилась в его комнате, останавливается у зеркала, облокачиваясь руками на раковину. Он на мгновение опускает голову, не в силах посмотреть в отражение.       Юнги родился в полную луну, его дата была такой благоприятной, как твердили астрологи Анет, к которым она обращалась. Они пророчили её сыну светлое будущее, не заклеймённое невзгодами и чёрными полосами. Только вот трудности начались уже при родах, и Юнги пришлось почти насильно доставать из разрывающейся внутри Анет. Юнги родился недоношенным, и шанс выжить у него был меньше шанса умереть. Юнги жмурится перед тем, как поднять голову и посмотреть прямо на себя. Юнги родился недоношенным альбиносом. В родильном доме почти все акушеры были в шоке, не понимая, откуда взялся этот ген, если ни отец, ни мать, ни старший брат не имели его. Выяснилось, что, вроде как, были родственники-носители, что передавали ген в поколения. Носили при себе, носили и решили отдать Юнги, который лучше бы умер тогда. Сколько бы ему ни твердили, что он красивый и такой необычный, но кроме похотливых взглядов окружающих, которые смотрели на парня, как на зверьё в цирке, больше ничего не замечал. Белые брови, ресницы, тончайшие волосы и лисьи изумрудные глаза, как у брата. Он смотрит на своё отражение долго, будто старается испепелить, чтоб плоть начала гореть уродливыми дырами, чтоб остался лишь пепел. Юнги плещет на себя холодной водой, тяжело дыша, затем тянется к телефону и включает такую любимую «Isolate». Иногда так хочется себя изолировать от этой жизни, спрятаться в тёмной комнате с замкнутыми шторами и сидеть, сидеть, никого не видеть. Иногда на него такое накатывает, но Джин почти сразу видит состояние младшего брата, тут же давая хорошего пинка. Шелби сначала носится по просторной ванной комнате, пытается уткнуть свой любопытный чёрный носик в различные моющие порошки, а потом прыгает на крышку стиральной машины, замирая. Юнги резко жмурится с щёткой в руке, сдавливая её корпус, и тихо воет под песню. У Юнги бывают утра, начинающиеся с выгорания. В такие моменты ему хочется разбиться мелкими кусочками. Шелби одним рывком перепрыгивает к раковине и тычется мордочкой в запястье Юнги, на котором тонкой, еле заметной нитью ведётся линия шрама. Он приоткрывает глаза и чуть улыбается застывшей возле Шелби. — Всё хорошо, — и звучит это так надрывно, будто всё совсем наоборот. Юнги быстро хлопает себя ладонями по щекам и чистит зубы. Когда он выходит из ванной, то подходит к шкафу, доставая привычные чёрные легинсы и нежно-голубую толстовку, которую так любит Шелби. Норка, стрекоча, почти влетает из ванной на кровать, вызывая смех Юнги, когда он натягивает спортивную одежду. Для Юнги пробежка — не способ похудеть. Это не нужно парню, страдающему лёгкой степенью анорексии. Скорее это приводит мысли в порядок, устанавливает контакт с самим собой, Юнги научился с пробежки брать силы на весь рабочий день. Как только Юнги пальцами причёсывает волосы, он протягивает руку, по которой Шелби мигом взбирается и прячется меж шеи парня и капюшоном толстовки. Они всегда так бегают вдвоём. Когда Юнги выходит в холл, в доме продолжает стоять оглушающая тишина. На столе лишь еле слышно работает увлажнитель воздуха, мигая зелёной лампочкой.       Юнги тихо толкает входную дверь, щёлкнув внутренним замком, и лёгкой трусцой выбегает со двора, по привычке глянув на стоящую на парковке возле дома свою машину. На улице стоял тёплый май, поэтому даже в пять утра было очень даже тепло, лишь лёгкий ветерок продувал сквозь толстовку. Юнги останавливается возле старого дуба, который рос почти посередине пешеходной дорожки, аркой перегибаясь через узкую улочку, создавая большую тень. Юнги любил свой район, состоящий из улочек европейского типа с узкими дорогами для одной машины и рядом домов с двух сторон. Он поправляет капюшон, чтобы Шелби не свалилась от его бега, а та, побеспокоенная, тихо пищит. — Да прям уж, — цокает Юнги ей и вытягивает из кармана белые наушники, доставая и вдевая в уши. В приложении у Юнги так много музыки, но лишь один плейлист, который он включает почти всегда. Рок-песни Юнги стал любить ещё в пятнадцать, найдя в них что-то такое, что помогало справляться с трудными временами, что-то волшебное.       Когда в наушниках начинают долбить биты, Юнги удовлетворённо кивает и бежит к концу улицы. Почти все они соединяются кольцом, давая Юнги отличный маршрут для пробежки. Машин в такое время почти нет, да и плюс этого района — посторонние сюда почти не заезжают. Юнги поворачивает голову и скользит взглядом по таким привычным домам и деталям. Вот в доме триста пять на окне всегда висит гирлянда и игрушка ползущего Санты, они там в любое время года, что не может не заставить восхищаться креативностью людей. В доме триста семь, на другой стороне улицы, в такое ранее время на подоконнике всегда сидит упитанный рыжий кот, так и напоминающий Юнги Гарфилда. Он всегда смотрит на пробегающего парня с таким презрением, что Юнги передёргивает. А вот в доме триста десять всегда темно, даже вечером. Сначала Юнги думал, что там просто никто не живёт, пока не увидел молодую пару, выходящую из этого дома. И как он понимает этих людей, который сам при возможности выключает все существенные люстры и светильники. Ничего не меняется уже долгие месяцы, заставляя Юнги радоваться этой стабильности. Ведь нет ничего лучше стабильности.

🚂🚂🚂

      Когда Юнги забегает в дом через час, на кухне уже сидит Джин в домашних штанах и пьёт кофе. Рядом стоит кружка с уже налитым зелёным чаем, которая дожидается Юнги. Парень слегка улыбается и, заправив назад чуть мокрые волосы, останавливается возле брата, который непрерывно смотрит в свой открытый компьютер. — Вот и почему тебе не спится? — Скептически выгибает бровь Юнги, складывая руки на груди и опираясь бёдрами на длинный стол. — Кто бы говорил, — парирует Сокджин, поднимая на брата заспанные глаза, а Юнги прыскает с его вида. На голове у мужчины словно динозавры потоптались, а круги под глазами свидетельствовали о явном недосыпе. Оно и ясно, когда ты работаешь репортёром. Сокджину почти двадцать восемь, и он женат на своей работе, причём в полном прямом смысле. Даже больше самого Юнги, который заключил контракт с дьяволом, как выражается Сокджин. Вообще, все медики — ненормальные люди. Сами подписывают себе приговор на бессонные ночи, военную обязанность и много-много потраченных нервов. — О чём на этот раз пишешь? Снова отзыв на фильм? — Фыркает Юнги и, не дожидаясь ответа, сам заглядывает в компьютер к брату и хмыкает. — «Дом Гуччи» — это та кинокартина, которая не оставит равнодушным среднестатистического зрителя, — зачитывает нарочито громко тот, а старший тут же отворачивает компьютер и недовольным волком смотрит на захохотавшего брата. — Серьёзно, что ли? — Ты машину заправил хоть, а то снова будешь куковать на пустой трассе? — В ответ скалится Джин, получая братский средний палец в лицо. — А будешь много болтать, то до офиса пойдёшь пешком. Моя малышка не потерпит столько оскорблений! — Нарочито возмущённо тянет Юнги и двигает кружку с чаем на себя. Сокджин недовольно вскидывает руки и закатывает глаза. Он всегда так делает, когда не находит слов, а Юнги каждый раз радуется своей маленькой победе. Он отхлёбывает чай и морщит нос от слишком большой температуры воды. Непроизвольно кидает взгляд на настенные часы, что висели у холодильника, и ставит кружку с чаем назад на стол. — Перехвачу в больнице что-нибудь. — Ты снова поздно, и не оставил время на завтрак. Опять смотрел на воду?       Юнги, собирающийся идти в душ, замирает у проёма. Как-то Юнги случайно свернул в другую сторону и обнаружил довольно крупное водохранилище в их районе, найдя в нём что-то красивое и необычное. Для Юнги это стало традицией: садиться на бетон, подмяв под себя длинную толстовку, сильнее прижаться к дремавшей Шелби и, прикрыв глаза, наслаждаться тихим журчанием воды. Именно в эти моменты он много думает, сливается с музыкой, нагромождая свой мозг самыми бесполезными думами. Юнги ничего не отвечает, просто скрывается из кухни, следуя прямиком в ванную и по дороге доставая что-то сонно пропищавшую Шелби.       Когда Юнги, одетый в бежевые брюки и белую рубашку, с пиджаком в руках спускается вниз, Сокджин уже полностью готовый стоит, оперевшись плечом о дверной косяк. Снова как с иголочки. Юнги иногда поражается брату и думает, что с ним живут два Сокджина. Один из шести утра, другой из семи. Анет как всегда хлопочет на кухне, жаря себе какой-то завтрак. Вообще, женщина была яро убеждена, что завтрак — это лучший приём пищи. Вот христиане верят в Бога, мусульмане — в Аллаха, а Анет верит в завтраки. Причём не просто себе по-тихому, а яро пытается впихнуть эту религию своим сыновьям, живущим по принципу «питаюсь святым духом» и «схвачу что-то по дороге». — Доброе утро, мам, — улыбается ей Юнги и легко целует в щёку. — Доброе утро, моя Маркиза, — дарит сыну такую же приветливую улыбку женщина, но тут же её взгляд становится более серьёзным. — Снова убегаете, не позавтракав? Снова хочешь питаться через зонд в больнице? — Строго смотрит на младшего сына Анет, а Юнги поджимает губы и делает шаг, пытаясь ретироваться. Сокджин тихо прыскает, но гнев женщины направляется и на него. Она тычет пальцем и в старшего сына, недовольно сложив руки на пояснице. — А ты чего смеёшься, а? Лучше подавал бы брату пример! Старший ещё, называется. — Мам! — Недовольно вопит Сокджин, но женщина быстро от него отмахивается, переключая внимание на Юнги, который под строгим взглядом женщины берет из вазочки какой-то протеиновый батончик. — Не смотри на меня так, пожалуйста. Я клянусь, что куплю по дороге в больницу что-нибудь в булочной, — тянет правдоподобную улыбку Юнги, но тут же получает подзатыльник, обидчиво хватаясь за голову. — Прозвучало почти правдоподобно, если бы булочная не работала с девяти!       В этот самый момент Юнги понимает, что пора бежать. И он срывается с места, быстро ткнув ноги в белые ботинки и схватив кожаную сумку такого же цвета, толкает старшего, который уже наготове положил руку на дверную ручку, и срывается во двор. Юнги слышит лишь своё сердце и заливается смехом, выбегая со двора и останавливаясь возле машины. — Вот приедете вечером, не встанете из-за стола, пока всё не съедите! — Самая лучшая угроза из всех, которые слышал Юнги. — Покорми Шелби, пожалуйста, — в ответ кричит через дорогу Юнги, а женщина, высунувшаяся с порога, показывает запыхавшимся сыновьям кулак. — Желаю, чтобы вас не уволили, оболтусы, — парирует женщина и скрывается в доме. Сокджин хватается за сердце и облокачивается о капот Ауди. — Иногда мне кажется, что она — тиран! — Восклицает старший и тихо воет, зажмуриваясь. Юнги выдыхает и поворачивает голову в сторону соседнего дома, откуда около стоящей машины ему машет молодой парень. — Доброе утро, Дэши! — Хорошего дня, Маркиза. Джин, — тянет пятерню в воздух парень, а всё ещё не пришедший в себя Сокджин торопливо кивает. — Да-да, спасибо. Тебе тоже.       Юнги недовольно закатывает глаза на реакцию брата и машет соседу на прощание. Дэши переехал в этот пустующий дом год назад после смерти родителей из Америки. Только завидев такого необычного нового соседа в лице Юнги, Дэши стал слишком часто просыпаться в то же время, что и парень, махать ему и желать доброго утра. Несколько раз напрашивался на ужин, а после отказа звал к себе. Тогда Юнги словно прострелило: Дэши целиком и полностью был геем и ни капельки этого не скрывал. Юнги стоило лишь позавидовать этому наплевательскому отношению на окружающее мнение. Юнги сам по себе был на сто процентов педантичным интровертом, до конца так и не разобравшись, к кому его больше тянет. Первый раз Юнги испытал все прелести подросткового периода в старшей школе, влюбившись в новенькую ученицу, которая покорила всю мужскую часть школы своей слишком короткой юбкой и любовью ходить без лифчика. Почему-то из всех она выбрала загнанного и неразговорчивого Юнги, прятавшегося под огромной чёрной толстовкой. Она первая познакомила парня с понятиями «возбуждение» и «кончить». После Юнги как-то и не задавался вопросом, пока на втором курсе университета поблизости не открыли кофейню, где готовили просто потрясающий чай матча. Точнее, готовил его просто потрясающий бариста. Юнги до сих пор помнил его словно вытканные золотом волосы и такие притягательно магические глаза с россыпью антрацита на дне радужек. Юнги посещал кофейню каждый день, брал чай, садился у дальнего столика в перерыве между парами и просто любовался им. Юнги так бы и не узнал его имени, если бы кто-то из них не оказался смелее. Кажется, его звали Чимином, и именно он впервые открыл глаза на иную сторону вожделения. Кроме одного поцелуя в дождливую погоду, когда Юнги, будучи лаборантом, задержался допоздна и зашёл на чай, у них ничего и не было. Чимин сам притянул Юнги к себе и поцеловал, а у него будто что-то щёлкнуло в этот момент. Но Чимин исчез через месяц. В последнюю их встречу Чимин много просил прощения за ложные надежды, но Юнги на него ничуть не злился, а даже поблагодарил за прозрение. Когда ты бисексуал, то у тебя в два раза больше возможностей. Как бы Дэши ни старался, у Юнги к нему чисто соседские отношения, потому что где-то через тысячи километров есть человек, который звонит Юнги каждый день и дарит свою улыбку. — Меня все ещё клинит, что он зовёт тебя Маркизой, — чуть кривится Сокджин, садясь на пассажирское сидение белой Ауди и тут же пристёгиваясь. Юнги, садясь рядом, лишь пожимает плечами. Как ни странно, но именно Чимин так впервые назвал Юнги. Он написал это на стаканчике, когда Юнги, впервые придя в кафе и зубря шейные мышцы одновременно на двух языках: корейском и латинском, забыл назвать своё имя. Когда Юнги увидел выведенное красивым почерком «Маркиза», он задумался. Юнги спросил о значении уже потом, а Чимин ответил, что он уникально необычен, а своей белоснежной кожей напоминает графа или маркиза. Юнги, когда сказал о новом прозвище маме, не мог понять, почему женщина вместе со старшим братом валялась на полу от хохота. Но так и приелось, теперь на пятьдесят процентов Юнги — самая настоящая Маркиза. — Сегодня будут распределять стажёров по направлениям. Это отличная возможность набраться опыта, я очень жду, — сосредоточенно смотрит на дорогу Юнги и улыбается краешком губ, когда видит сигналящие фары авто Дэши сзади. — Ну да, пока не отправят в пекло. Во многих странах сейчас ужасные ситуации и не хватает медиков. Что творится в Казахстане, Польше, во Франции митинги с летальными исходами, — поджимает губы Сокджин и отворачивается к окну. Его в дрожь бросает от мысли, что его брата могут направить туда, где идёт война, где смерть правит. — Не нагнетай. Пока медиков там хватает, да и если что, то будут посылать из ближних государств. В Китае и России вон сколько медперсонала. Пусть их и шлют, — Юнги крутит руль, проезжая на последние минуты зелёного, тут же получая строгий взгляд старшего. — Сколько раз я тебе говорил, лучше подожди, постой. Вот если там тоже такой нетерпеливый стоит? Всё. — Ты всегда такой зануда, или не с той ноги проснулся? — Недоумевает Юнги, вскидывая белоснежные брови. Он ненавидит стоять на светофорах, потому что именно на них водители любят разглядывать такого необычного Юнги. Будто впервые увидели альбиноса. — Я же за твою шкуру пекусь, болван, — шикает Джин, разводя руками. Юнги хмыкает и кидает на него взгляд, который старший игнорирует, тут же переводя тему. — Как там Лиён? Говорил с ним? — Вчера, — мычит положительно Юнги. — Его повысили до капитана, — улыбается так радостно, что Сокджин, которому Лиён не особо нравился, подхватывает его улыбку. — Вчера прошла церемония, ему выделили отдельную комнату и приставили личный состав из повара и помощника. Он теперь руководит каким-то отрядом. — Быстрый карьерный рост с отцом-генералом. Не удивлюсь, если через неделю он подполковником станет, а там и до полковника недалеко, — хмыкает Сокджин, складывая руки на груди. — Не говори так, — протестует недовольно Юнги, крепче сжимая руль. — Лиён отказался от помощи отца. Он сам выедает себе путь ложкой, как и все мы. — Никогда не поверю, — упёрто стоит на своём Сокджин. — Вроде не маленький, а так и не научился жизни. Даже если детки влиятельных родителей хотят поиграть самостоятельно, им дают золотые игрушки и всё для того, чтобы игра прошла комфортно. У твоего Лиёна в руке золотая ложка, которая сама выедает ему путь. — Мы с тобой говорим на разных языках, — обрубает Юнги, вставая на светофоре, но на брата не поворачивается.       Юнги познакомился с Лиёном через полгода после встречи с Чимином. Лиён тогда приехал с учёбы из Америки, будучи старше Юнги на два года. Он там служил в армии и обучался в военной академии, пойдя по стопам отца, с которым, по словам самого Лиёна, у него ужасные отношения. Но Лиён приезжал лишь на три летних месяца, с осени собираясь в Мадрид для поступления в военные ряды. Юнги хватило месяца, чтобы потонуть в этом человеке. Лиён был необычайно красив, его выделяли аквамариново-синие волосы, которые на фоне волос Юнги были яркой кляксой. Они смотрелись так противоположно и необычно, что Юнги забылся в этом сочетании. Лиён умел красиво говорить, и именно он привил любовь Юнги к пробежкам. Лиён для Юнги нечто большее, потому до встречи с ним анорексия парня была на грани перехода с легкой стадии на среднюю. Лиён рассказывал потрясающие истории, а Юнги в это время ел, забывая обо всём. И это работало только тогда, когда он говорил. Его голос как-то магически влиял на парня. Осенью Лиён уехал, а чувства Юнги остались, и он выражал их через видеозвонки и сообщения. — Надеюсь, тебя распределят в хорошую больницу недалеко от дома, — выдыхает Сокджин, когда Ауди тормозит у здания компании. — А я, наоборот, хочу в другую страну, — обиженно кидает Юнги, выгоняя брата кивком головы. Сокджин устало мотает головой, но, улыбнувшись, выходит на улицу. — Напиши сразу.       Юнги молчаливо кивает и, как только Сокджин закрывает дверь, жмёт на кнопку, из-за которой окно на пассажирском месте ползёт вниз. Сокджин с вопросом поворачивает голову. — Хорошего дня, — улыбается Юнги, а Сокджин беззлобно хмыкает. — И тебе, Маркиза.

🚂🚂🚂

      Юнги спешно натягивает чистый и выглаженный халат в небольшом подсобном кабинете, где собираются врачи отделения для перекуса и отдыха, поправляет ланъярд с бейджиком и выходит в коридор. — Вот ты где! — Кричит почти через весь коридор парень, чуть младше Юнги. Не запомнить этого паренька почти невозможно: в его ушах всегда висят серьги в виде крестов, а фамилию он носит главврача. Как бы Юнги скептически не отнёсся к нему в первый день, сейчас Рико прочно занял позицию лучшего друга Юнги. — Я тебя по всему отделению ищу, чтоб тебя, Маркиза. Все уже собираются.       Рико подлетает к молча моргавшему Юнги и толкает его в сторону небольшой аудиторной комнаты с креслами, как в кинотеатрах. — Волнуешься? — Интересуется Юнги, хоть этот вопрос до жути глупый. Рико это понимает, поэтому тут же фыркает. — Мне ещё вчера папа сказал, что отправят меня в Пусан. Якобы там нашли какой-то вирус, нужны медики в области лабораторных исследований. А так как я закончил среднее лабораторное дело, меня шлют туда, — Рико говорит это безрадостно, даже как-то недовольно, а Юнги вспоминает, как он хотел набираться опыта в Европе. — Со мной, кстати, едет злюка Рейчел. — Как тебе повезло-то, — хохочет Юнги, а Рико шипит ему недовольное «пошёл к чёрту». — Меня неизвестно куда? — Я спрашивал. Папа долго решал вопрос насчёт тебя, с кем-то говорил вчера. Поэтому я не знаю, — чуть виновато смотрит на друга Рико, а Юнги старается унять колотящееся сердце. Долго решал вопрос? Удача Юнги сейчас колеблется от «отправляем вас в чрезвычайную зону» до «вас распределение не коснулось». И вот Юнги не знает, что страшнее: война или остаться на той же мёртвой точке. Рико первым толкает дверь аудитории, заходя уже в почти заполненный зал. Юнги оглядывает знакомые лица и идёт за другом, садясь с края третьего ряда. Главврач стоял на импровизированной сцене с бумажкой в руке, переговариваясь со своими помощниками. В зале царила напряжённая обстановка, потому что многие здесь понимают, что от приговора их может отделять минута. Главврач наконец отсылает помощников со сцены и прочищает горло в микрофон, поворачиваясь к залу. — Уважаемые коллеги, рад всех вас видеть в полном здравии и на ногах. От верховного комитета по здравоохранению нам поступил приказ отослать наших медиков в точки, где они необходимы. Все смотрят новости и понимают, что ситуация в мире оставляет желать лучшего. Врачей не хватает, поэтому будут задействованы даже ассистенты, чей шанс получить повышение. — Повышение посмертно, — слышит Юнги с задних рядов. Невозможно не согласиться с напуганными врачами, которые мечтали о хорошей карьере. — Во многих странах идёт война больших сил и народа, где проливается много крови. А мы с вами клятву давали, наша задача количество пострадавших постараться уменьшить. — Складно чешет, — хмыкает Рико, наклоняясь к уху Юнги и оглядывая чуть взволнованного отца. — Готовился, — поддакивает Юнги, одним ухом продолжая вслушиваться в слова главврача, стараясь не упустить своё имя. — Эти решения дались ему очень тяжело. Он понимает, что всего тридцать процентов того, что врачи могут вернуться с точек боевых действий, а он почти сам лично отправляет чьих-то детей в пекло. — Почему именно мы? — Всё ещё не понимает Юнги, шепча в ответ. — Нас не жалко, — рубит Рико, а Юнги вновь откидывается на сидение, задумываясь. Как бы груб он ни был, но Рико прав. Многих врачей посылали в горячие точки чисто как пушечное мясо, они никому не были нужны, даже собственной больнице, которая откупилась жизнями невинных ангелов в белых халатах. Юнги становится не по себе, и он пропускает момент, когда главврач начинает диктовать имена. Из себя его выводит резкий вздох Рико, который тут же чуть толкает друга в плечо. — Венди отправили в Казахстан, — шокировано шепчет Рико, а Юнги рефлекторно поворачивается назад, где видел рыжеволосую девушку, которая побледнела от слов главврача. Её лицо выражало полнейший ужас. — Там же одна из плохих ситуаций, — прикрывает губы ладонью Юнги, но тут же замолкает, когда главврач называет его имя. Сердце перестаёт биться даже у рядом сидящего Рико, который крепко хватает руку друга и сжимает. — Всё будет хорошо, — шепчет в промежутке Рико, а Юнги не слышит его. В голове лишь громкий гул и картинки страшных бомбёжек из новостей. — Мин Юнги. Вас, по поручению генерала мадридских войск, отправляют военным врачом в пятое подразделение. У них врач уволился, а роте срочно требуется знающий своё дело человек. Хоть вы и ассистент в нашей больнице, если получите рекомендательное письмо от генерала, то я официально приму вас в нашу больницу хирургом, — главврач кивает и как ни в чём не бывало продолжает дальше, а Грейс, стоявшая у входа, гордо улыбается, расслабляя плечи. Юнги не сразу понимает, до него не доходит, пока Рико не начинает трясти его за плечи, радостно пища ультразвуком. — В Мадрид военным врачом, мать твою! Да это даже лучше, чем у меня, сукин ты сын.       А Юнги всё ещё не может осознать, он хватается за голову и сильно зажмуривается до пятен перед глазами. Мадрид. Пятый гарнизон. В голове пазл складывался быстрее мыслительного процесса Юнги.       Юнги выдыхает и бьёт себя по груди, стараясь успокоить сумасшедшее сердце, достаёт телефон и открывает мессенджер.

«Твоих же рук дело? Ты порекомендовал меня?»

      Юнги нажимает «отправить» и ещё секунду пилит своё сообщение нечитаемым взглядом. Сомнений нет, они окончательно развеиваются, когда почти тут же под сообщением Юнги всплывает ответ. «Я узнал, что наш врач уволился по семейным обстоятельствам, и ты как раз рассказал о назначениях. Я не стал раньше тебе ничего обещать, потому что не знал, что ответит отец. Я раньше ничего у него не просил.»

«Ты поговорил с отцом ради меня?»

«Это меньшее, что я могу сделать для тебя», — прилетает в ответ, и Юнги закрывает рот ладошкой, пряча самую робкую улыбку. Рико заглядывает в телефон Юнги и хмыкает, тут же отворачивая голову.       Юнги прижимает экран телефона ко лбу и радостно улыбается. Наконец-то он сможет вновь увидеть Лиёна, обнять его, зарыться в синие волосы и попытаться получить рекомендательное письмо от генерала. Юнги был так счастлив в эту секунду, совсем позабыв об одной важной детали. — Вам всем даётся месяц на сборы и перелёт. Государство оплатит все ваши перелёты и выделит определённую сумму. Ваша деятельность будет зависеть от главных лиц, но не будет превышать шести месяцев.       Юнги дальше не слушает. Его клинит на слове «перелёт». Рико недоуменно переводит взгляд на застывшего в немом ужасе друга и толкает его плечом. — Что с тобой? — П-перелёт? — Заикаясь, сглатывает тугой ком Юнги, мечтая слиться с креслом в одно целое, стать его обивкой.       Рико выгибает бровь, и на секунду ему кажется, что бледный Юнги, который, по идее, должен прыгать от счастья, сейчас свалится в обморок. Рико начинает интенсивно дуть на друга, обмахивая его руками. Ко всех комплексам и проблемам можно добавить ещё одну: Юнги до потери пульса боится перелётов.       Когда медики начинают рассасываться из зала, Юнги, не сказав ничего затормозившему в дверях Рико, бежит к главврачу. — Мистер Мун, постойте, — окликает врача Юнги, привлекая его внимание. Мужчина тормозит, поворачиваясь на ассистента, и в ожидании приподнимает голову. — Есть вариант до Мадрида добраться не самолётом? — В ушах Юнги он звучит так жалко, что самому себе хочется дать подзатыльник. Боязнь полётов — это ведь единственная причина, по которой Юнги не может приехать к Лиёну. Просто собраться и смотаться на неделю. — А что не так в самолётах? — Непонимающе мотает головой Мун, забирая очки с переносицы. — Да всё в них так, — закусывает губу Юнги, мечтая провалиться под землю. — Дело во мне. Я не могу летать на самолётах. — Боязнь полётов? — Догадывается главврач, а Юнги несмело кивает. — Наверное, есть поезда какие-нибудь. Знаю точно, есть с Иу, город в Китае, — уточняет Мун, — до Мадрида. Но он будет тащиться больше двадцати дней. — Уж лучше так, — Юнги внутренне выдыхает, расслабляясь. Уж лучше двадцать дней в поезде, чем умереть в воздухе от своего же страха. Либо Юнги пришлось бы накачивать снотворным. — Может лучше поменять тебя? Отправить поближе, раз такие трудности? — Нет-нет! — Юнги выкрикивает это слишком громко, что эхо от его голоса проносится по всему залу. — Я поеду на поезде. — Тогда готовься выезжать на этой неделе, — Муну ничего не остаётся, как похлопать Юнги по плечу и направиться к выходу, оставляя парня устало прикрыть глаза. Да уж. Пусть лучше поезд.

🚂🚂🚂

— Почему у вас всё через одно место? — Громко бьёт ладонями по длинному столу Чонгук и кидает свирепый взгляд на стоящий телефон, где в видеозвонке мило улыбались парень и мужчина. — Почему я, чёрт возьми, должен страдать, когда ни одному, ни второму не пришло в голову прислать приглашение хотя бы за два месяца! Но нет, вы шлёте его за месяц, когда в Мадриде проходит ежегодный карнавал.       Чонгук выпрямляется и хватается за идеально уложенные назад смоляные волосы, грубым движением расправляет чёрный галстук на белоснежной рубашке и отворачивается от видеозвонка к панорамному окну. За стеклом раскинулся безмятежно пасмурный Сеул, такой туманный и опечаленный. С восемьдесят пятого этажа почти не видно, что творится внизу, да и город толком не видно из-за плотного тумана, но Чонгук сам выбирал этот этаж. Здание компании Чонгука располагалось почти в самом центре Сеула и было одним из самых инновационных и красиво спроектированных. Им занимался уже покойный лучший друг Чонгука и лучший архитектор страны. Он многим помог Чонгуку: со строительством, вложением и средствами, контрактами и началом предпринимательского бизнеса, но взамен поставил лишь одно условие. Чонгук должен активно помогать детским домам и тяжелобольным детям, содержать огромное количество фондов по стране, да и за её пределами. Чон Джею только двадцать семь, а его имя уже во многих журналах про развивающуюся молодёжь. Когда Чонгука обозвали молодёжью, он и сам не понял. Возможно, он не выглядит на свой возраст, только поэтому. — Джей, мы и правда не думали, что будут такие проблемы с самолётами, — отзывается мужчина на видео, приобнимая кивнувшего паренька с ярко-рыжими волосами. Чонгук тяжело выдыхает, прикрывает глаза и ставит руки по бокам, чуть откидывая подолы пиджака. — Не думали они, — огрызается Чонгук. — Братик, мы и правда совсем позабыли про этот чёртов карнавал, и что такое огромное количество людей кинутся в Мадрид, — парень сожалеюще смотрит на тяжело вздымающуюся спину старшего брата и закусывает губу. — Но это же не конец света! Есть много других путей. — Чимин, ну можно хоть раз подумать наперёд? Продумать хоть немного свои действия, а потом уже всё делать? — Чонгук вновь поворачивается к экрану лицом, метая на обнявшуюся пару грозный взгляд. В кабинет неуверенно стучат, заставляя Чонгука кинуть рассерженный взгляд на двери. — Кто там ещё? Я занят!       Молодая девушка просовывает сначала голову в кабинет и, не увидев летевшего в неё какого-нибудь предмета, проходит полностью. — Мистер Чон, вы просили проанализировать всевозможные пути до Мадрида на две персоны, — заговаривает помощница по имени Дора, остановившись возле стола. Чимин и Намджун прикрывают рты, замолкая и внимательно слушая девушку. — На три, — поправляет ее Чонгук и складывает руки на груди. — Ты летишь со мной, — кивает в знак, чтобы девушка продолжила. Она моргает и открывает папку с бумагами. — Ближайших рейсов в Мадрид нет от слова совсем, все билеты раскупили почти за сутки. Там же ещё проходит какой-то футбольный чемпионат, что увеличило поток туристов почти в пять раз, — тараторит девушка, даже не видя, как Чонгук меняется в лице, кидая недовольный взгляд на брата. Тот сжимается под тёмными глазами и жмётся к будущему мужу ближе. — А из других стран? — Подаёт голос Намджун из динамика, а Дора кивает. — Я просмотрела. Есть рейс из Пекина, но до Пекина же нужно добраться. А мест до него тоже нет. Даже на поезд, — удручённо закрывает папку Дора и поднимает неуверенный взгляд на босса. Тот нечитаемым взглядом сверлит стол и поднимает руки, на одной из которых переливаются массивные серебряные часы. — Значит, будете отжигать на свадьбе без меня. Отжигать и думать, какие вы недальновидные, — бросает поникшему брату Чонгук и трёт ладонями лицо. — Не спеши паниковать. Есть же не только самолёты, — пытается успокоить друга Намджун, но Чонгук фальшиво хохочет, что даже у Доры идут мурашки. — Да я не паникую. — На самом деле, есть один вариант. И, пожалуй, он единственный, — вновь заговаривает девушка, а Чонгук выжидающе выгибает проколотую бровь. — До Мадрида есть поезд, который идёт с Иу в Китае. До Иу есть билеты на самолёт, да и на поезд осталась парочка. — Это разве не самый продолжительный путь в мире? — Задумывается Намджун. — Там более тринадцати тысяч километров. — Да, всё верно. Поезд ходит крайне редко, их всего два. Один давно уехал, а второй вот приедет через три дня, и на него осталось пять билетов. Но он в пути почти двадцать один день.       Чимин поднимает взгляд на спокойно слушающего помощницу Чонгука, а когда мужчина ловит его, то выгибает брови, чуть приоткрывая рот. Дошло. — Да вы, небось, прикалываетесь? — Взрывается Чонгук, облокачиваясь руками на стол. — Какой двадцать один день на поезде?! — Это не так уж и много, — пытается оправдать транспорт Дора, стараясь сдержать улыбку от Чонгука, который от безысходности сейчас на стенку полезет. — Вот ты и поедешь, — тычет в неё пальцем Чонгук, а Дора поджимает губы, лишь бы не улыбнуться. Этот человек когда-то был на первом месте в списке людей, набирающих популярность. — Так мне придётся, если вы поедете, — пожимает плечами девушка. Чонгук доходит почти до конца кабинета, резко разворачиваясь назад. Чимин решил уехать учиться в Мадрид настолько спонтанно, что Чонгуку ничего не оставалось, как отправить с ним единственного человека, которому он доверял. Намджун свой долг выполнил: Чимин в целости и сохранности, а через месяц готовится стать его мужем. Честно, у Чонгука глаз дёргался, когда Чимин с абсолютно радостной улыбкой показывал своё кольцо на безымянном пальце, а вышедший из душа Намджун в одном полотенце не ожидал наткнуться на гнев старшего брата своего будущего мужа. Против ли Чонгук? Да кто он такой, чтобы запрещать жить своему брату? Расстроен ли Чонгук, что брат, насмотревшись на бунтовщика Чонгука, который в старшей школе встречался только с парнями и встречается с ними по сей день, решил уподобиться ему? Может, самую малость. Чонгук винит себя в том, что если бы не он, Чимин бы вырос «нормальным», как любил выражаться отец, на дух не переваривая геев. Пришлось семье разойтись кораблями. — Нет! Отказываюсь, — взмахивает руками Джей, снова останавливаясь напротив телефона. — Ты пропустишь мою свадьбу, братик? — Чимин играет так грязно, что даже Намджун дёргает его за плечо. Тут же выпячивает нижнюю пухлую губу и смотрит так обиженно, что Чонгук удручённо стонет, вцепляясь в идеальную прическу пальцами. Теперь она не такая уж и идеальная. — Терпеть это не могу, — меняется в лице Чонгук одним движением руки, меняя маску на абсолютное спокойствие. — Заказывай билеты.       Чимин радостно хлопает в ладоши, а Намджун благодарно кивает, когда Чонгук, цокая языком, тянется к телефону. — Всё, надоели, — и он сбрасывает видеозвонок, когда Чимин даже рот не успевает открыть. — Я такой хороший брат, но ужасный человек. — Ужасные люди не помогают больным детям огромными суммами, — поднимает на мужчину взгляд орехового цвета глаз Дора, чуть улыбаясь. — Кстати, — вспоминает она. — В Мадриде есть фонд, которому вы ежегодно переводите пять миллионов вон. Если вы не будете против, я могу вставить в ваш график встречу с детьми. Им будет приятно знать, кто помогает им жить. — Только ставь перед свадьбой, после дня три я буду не в состоянии, — машет рукой в ее сторону Чонгук и вновь опускается в кожаное кресло. — Поняла. — И выбери пустое купе, чтобы мы с Итаном были вдвоём.       Дора поджимает губы и неуверенно опускает взгляд, где уже открыта расположенность мест. Но нигде не написано, какие места заняты. Придётся Доре открывать свой третий глаз, шаманя Чонгуку пустое купе, что почти невозможно. — Постараюсь, мистер Чон. Тогда заказываю вам билеты до Иу и на поезд до Мадрида.

🚂🚂🚂

— Немыслимо! — Носится по комнате фурией темноволосый парень. Его расклёшенные к ступням чёрные брюки развеваются от ходьбы, а чуть вьющиеся волосы вспархивают от каждого шага. На его идеальном, чуть подкаченном торсе справа выбита маленькая бабочка, на которой Чонгук часто любит останавливать свой взгляд. — Чонгук, это немыслимо! — Возвращается Итан, когда Чонгук спокойно стоит в проходе своей гардеробной, складывая нужные вещи аккуратной стопочкой. — Малыш, и так голова болит, — пытается остудить своего парня Чонгук, но Итан взрывается ещё больше. — Голова?! Мне двадцать один день трястись в этой банке с сардинами, не купаться, толком не чистить зубы, не дышать свежим воздухом. Да я провоняюсь насквозь этим дешёвым запахом, — шипит Итан, а Чонгук недовольно закатывает глаза, продолжая беспристрастно собирать вещи. — Ты будто не обладаешь большими деньгами! Почему мы не можем полететь на частном самолете? — Прекрати, — отрубает Чонгук, у которого уже заканчивается терпение слушать это нытьё. — Прекратить?! Да мы с тобой словно бомжи выйдем из этого поезда! Чонгук, ты уважаемый человек, но мы прёмся на каком-то старом поезде, который в пути будет двадцать один чёртов день! — Топает ногой Итан, от эмоций дёргая ровным носиком, но вздрагивает, когда Чонгук резко бросает стопку одежды, поворачиваясь к парню, и грубо хватает его за подбородок, сдавливая пальцами. — Малыш, не заставляй меня напоминать тебе, где бы ты был, если бы не я и мои деньги. Поэтому мы едем на поезде, и никто не в праве оспорить моё мнение. Если ты чувствуешь себя бомжом, то останешься дома. Чимин простит тебе это. Но обещаю, я запру тебя тут и не разрешу охране тебя выпускать, — он рычит это прямо в лицо в шоке распахнувшего аквамаринового цвета глаза Итана. У парня мурашки размером с кулак бегут от этой смерти, которая навечно застыла в этих антрацитовых радужках. Там, на самом дне, много растерзанных душ и разорванной плоти, которые видно, если долго вглядываться. В крапинках возвышается мертвецкое кладбище потаённых эмоций, от которых дурно становится. Чонгук отпускает, тут же отворачиваясь, а у Итана пропадает способность управлять своим телом. Его ноги подкашиваются, и он хватается за тумбу, другой рукой проверяя челюсть на исправность. Чонгук сдавил её так сильно, что на нежной коже уже остались красноватые следы, которые на утро перерастут в синяки. Итан втягивает воздух, смотрит на тяжело вздымающуюся спину затравленно, скользит взглядом по увитым тёмными рисунками рукам, на одной из которых неизменно надеты часы. Давит в себе все противоречия, делая шаг к мужчине, и аккуратно припадает сзади, еле обхватывая крупный торс худыми ручками. — Прости, это всё эмоции. Я… Я просто напуган немного. В странах сейчас такие плохие ситуации, сколько по новостям показывают подорванные поезда и… — Самолёт тоже могут подорвать, — отзывается Чонгук и поворачивается к парню, поднимая руку, и самыми кончиками пальцев проводит по своим же следам. Итан подаётся вперёд ласкам и тихо постанывает, когда Чонгук нежно целует в то самое место. Сам льнёт ближе, трётся пахом о брюки мужчины, когда тот ладонью обхватывает округлые ягодицы, сминая. Итан плавится от эмоций, и так каждый раз, когда Чонгук дарит ему самого себя. Итан ведёт носом по сильной шее, губами обхватывает пульсирующую венку, а Чонгук скользит ладонью под чёрные брюки и ведёт по нежной коже поясницы, спускаясь ниже, скользит меж ягодиц, нащупывая резко сжавшееся колечко мышц. Итан словно слепой котёнок приоткрывает пухлые губы, ищет губы Чонгука, а найдя, целует глубоко. Итан стонет в него, пока длинный палец своевольничает меж ягодиц, но обречённо мычит, когда так и не проникнувший внутрь палец соскальзывает с кожи, а Чонгук отстраняется. — Собирай вещи, — бросает он растрёпанному Итану и, подтянув сползшую рубашку, которую парень успел расстегнуть на пару пуговиц, снова скрывается в гардеробной. — Садист, — себе под нос шипит Итан и, обхватив вставший член ладонью, грозно топает в ванную. Нужно разгребать последствия, оставленные Чонгуком.

🚂🚂🚂

      Юнги стоит прямо на перроне, рассматривая длинный голубого цвета поезд, который повезёт его к человеку, по которому он так сильно скучает. Юнги, не найдя слов благодарности, зацеловал экран телефона, пока Лиён смешно старался сдержать улыбку, смотря на аккуратненькие губки.       Их разделяет всего двадцать один день и тринадцать тысяч километров. Людей на перроне много: провожающих и уезжающих. Юнги стоит один со своим большим жёлтеньким чемоданом, в солнцезащитных очках и бежевой панамке, которую натянул почти до носа. Джин и Анет проводили его с дома, когда он садился в машину попутчика, который отвёз его в Иу. Людей было и правда огромное количество, что немного пугало Юнги как жуткого интроверта. На самом деле, этой чистый сюр: медик-интроверт. Поэтому, как только проводники опускают ступеньки на перрон, Юнги сразу идёт к своему третьему вагону. Только заходит он далеко не первым, уже у проводника собралась огромная толпа. Все толкаются, суют свои паспорта, словно боятся не успеть. Шелби в переноске в руке Юнги вся сжимается, тоже не привыкшая к такому количеству людей.       Когда подходит очередь Юнги, он кидает растерянный взгляд на свой чемодан, а в спину его уже нетерпеливо толкают. Юнги пытается залезть на ступеньки и с перрона поднять огромный чемодан, мысленно коря себя за столько вещей, но чьи-то увитые татуировками руки с закатанными по локоть рукавами рубашки из-за спины Юнги подхватывают его чемодан и без проблем поднимают в вагон. Юнги расслабленно выдыхает, обрадовавшись, что не будет сам переть эту махину и поворачивается, чтобы поблагодарить. Перед ним стоял высокий мужчина в строгих серых брюках и белой рубашке, в руках у него лежал пиджак от костюма, уложенные волосы лоснились, а на глазах были почти такие же, как и у Юнги, чёрные солнцезащитные очки. — Спасибо, — растерянно шепчет Юнги, когда мужчина на него уже не смотрит, но он поворачивается на голос и коротко кивает, вновь отворачивается и помогает подняться какому-то парню, подав ему руку. Юнги словно впадает в транс, пока его не толкают в плечо, требуя подвинуться, и парень, сняв очки, панамку и схватив свой чемодан за ручку, идёт в нужное купе по памяти. Шелби в переноске пищит, а Юнги подносит её к себе и шепчет успокаивающие слова.       Он останавливается возле нужной двери и, сверив с билетом в телефоне номер, открывает дверку, совсем не ожидая там увидеть того самого мужчину, который помог ему с чемоданом. Только сейчас его очки лежали на столике, а руки блуждали по худому телу паренька, который так и льнул ближе. Юнги, который до последнего надеялся пребывать двадцать один день в гордом одиночестве, незаметно опечаленно выдыхает и проходит внутрь. Ещё и геи, походу. Собрались как-то в купе три гея... — О господи, — выдыхает Итан, а Юнги фыркает, ставя переноску с Шелби на столик. Чонгук сразу садится на своё место, чтобы не загораживать пространство вошедшему парню. Почему-то Чонгук задерживает на нем взгляд дольше положенного, смотрит так внимательно, а Юнги, который заметил его пристальный взгляд, кажется, что тот сейчас противно скривится. Люди всегда так реагируют, как вот парень рядом. Тот и не скрывает всего отвращения и недовольства. — И вам здравствуйте, — парирует Юнги, закатывая чемодан в купе. — Стойте-стойте, не распаковывайтесь, — спешит остановить его Итан, недовольно вскинув брови. — Вы точно верно зашли? Это купе должно быть только наше.       Юнги тяжело вдыхает через нос и поворачивается на парня, сжав ручку своего чемодана с такой силой, что та трещит. — Не ошибся. Это моё купе тоже, я купил билет. Поэтому попрошу не загораживать мне дорогу и отодвинуться, — сквозь зубы шипит Юнги, уже проклиная этот день. Вот как такое может быть, что настроение портится за секунду? — Чонгук! Сделай что-нибудь! — Настойчиво кивает явно эмоциональный парень, поворачиваясь к всё ещё не сводящему с Юнги взгляд мужчине, который поднимается и, отодвинув Итана за свою спину, встаёт напротив парня. А Юнги где-то внутри восхищается его ростом, который на сантиметров двадцать пять больше его, его массивным телом и идеальным внешним видом. Он явно не последний человек. — Вы точно уверены в своих билетах? Могу я взглянуть? — Протягивает руку Чонгук, а Юнги от его наглости задыхается. — Да по какому…? — Не подумайте ничего такого. Я просто взгляну, — нагло перебивает Юнги Чонгук, всё ещё настойчиво протягивая руку, в которую парень, пыхтя, вкладывает свой телефон. Чонгук внимательно скользит по строчкам под недовольный взгляд Юнги и, кивнув, отдаёт телефон хозяину. — Это и правда его купе. — Нелепость! — Вскрикивает Итан и падает на нижнее сидение, отворачиваясь к окну ещё не отошедшего поезда. — Ещё и с хорьком, — кривится парень, увидев на столике перед собой переноску, тут же убирая локти со стола. — Это норка, — огрызается Юнги, забирая переноску с Шелби, и закидывает её на своё верхнее место. — Я чемодан могу положить свой? — Обращается он к Чонгуку, загородившему отсек для сумок, а тот, кивнув, совсем выходит из купе. Паренёк сидит ещё пару секунд и вылетает следом, споткнувшись о чемодан Юнги и кинув смачное «блять», грозно зыркает на нового соседа и вылетает следом.       Счастливого пути в поезде сумасшествия, Мин Юнги.