В окопах тепло и уютно

Холодный рассвет пробирался сквозь щели и грязные окна, ложась на спину тихо сидевшего у стола лейтенанта. Серая и невзрачная комната окрашивалась в красивый перламутровый оттенок, принося с собой умиротворение. Пожалуй, засыпать на рассвете — самое приятное, что осталось для них в этом мире. Но юноша не спал, смотрел куда-то в тёмный угол, где, казалось, спряталась тень смерти. По осунувшейся фигуре было ясно, как сильно тот хотел закрыть глаза. Но он, как верный страж, продолжал охранять покой раненого. Эрен прислушивался к любым звукам. Стекло снаружи изредка царапала ветвь растущего рядом дерева, а в самом доме царила всё такая же гнетущая тишина. Нарушало её лишь размеренное, но всё ещё тяжёлое дыхание капитана, к которому парень прислушивался больше всего. Он реагировал на каждое изменение и каждый сорвавшийся с губ стон, но, удостоверившись, что всё нормально, продолжал сидеть на стуле. Печь уже не работала, отчего в комнате становилось холоднее. Может, Леви и было от этого легче, Эрен чувствовал, как утренний мороз пробирался под одежду и сковывал движения. Пожалуй, только он на пару с волнением не давали лейтенанту провалиться в дремоту. Позже пришёл один из вчерашних санитаров удостовериться, всё ли в порядке. Он проверил повязку, померил температуру, оставил на столе пилюли и ушёл, заверив, что если Леви выдержал ночь, то теперь бояться нечего. Вскоре Сони принесла капитану завтрак. На Эрена она почти не смотрела, будто обижалась на что-то. Девушка оставила завтрак на столе и уселась у постели Аккермана, словно это она тут всю ночь охраняла его сон. На её счастье, именно она своим копошением разбудила мужчину, пока Эрен занимался тем, что грел его остывший завтрак. Леви медленно приоткрыл глаза и тут же поморщился — то ли от яркого света, бьющего прямо в лицо, то ли от слабой, но ноющей боли, которая не отпускала ни одну мышцу. Сони тут же заметила его движение и встревоженно попросила не вставать, а затем подошла к Эрену, чтобы забрать у него поднос с приготовленным ею супом. Или, как успел заметить Йегер, что-то отдалённо напоминающее суп. Он не возражал против её попыток изобразить заботу, просто остался стоять у стола, раскладывая лекарства и бинты. Нужно было вскипятить воду, а затем вытереть пот с кожи капитана. По-хорошему, того нужно обтереть полностью, но от этой мысли щёки загорелись сами собой. Сони помогла Леви сделать несколько глотков воды и поправила ему подушки. Однако, когда она попыталась накормить его, он отказался. Мужчина снова и снова переводил взгляд на Эрена, который напряжённо избегал его, сосредоточившись на своих обязанностях. Перед глазами плыло у обоих. У Леви из-за боли, а у Эрена из-за отсутствия отдыха и сна. И когда в комнату вошли генерал и майор, руки окончательно перестали его слушаться. Он попытался прийти в себя и отдал честь, но, прежде чем успел что-то сказать, Ханджи остановила его, велев отправляться в казармы и отдыхать. Эрен и сам мечтал хоть немного прилечь, но просто так оставить капитана не мог. Тем более с этой девицей. Только Эрвин вслед за майором уже не просил. Мужчина приказал Эрену идти завтракать и спать, уверяя, что за Леви днём присмотрят Сони и Бин. Игнорировать приказ генерала-фельдмаршала во второй раз не смел даже сам сатана, поэтому Эрен напоследок решил удостовериться, что с капитаном всё хорошо. Он слегка сместил Сони, прикасаясь ко лбу раненого. К счастью, лихорадка спала. Это позволило Эрену выдохнуть с облегчением и расслабиться. Леви вздрогнул, когда Эрен коснулся его груди, чтобы поправить повязку. По телу пробежала дрожь, и он стиснул зубы, чтобы не выдать свою слабость. Казалось, его кожа была слишком чувствительна ко всему, даже к лёгкому прикосновению. Мужчина внимательно наблюдал за взволнованным лицом молодого человека, пока тот совершал свои манипуляции. Даже невооружённым глазом было видно, насколько тот устал. И тот факт, что он наконец-то уходил, теперь вызывал радость. Леви ощущал некоторое облегчение от того, что сам мог вернуться в привычную напряжённую обстановку. В таких условиях ему было легче сосредоточиться и прийти в себя. Когда лейтенант ушёл, Ханджи первой подошла к постели. Смит понимал, что, несмотря на её кажущуюся жестокость, женщина не была лишена чувств и банального сострадания. Она искренне переживала за своего друга и сослуживца. Сам Эрвин почти не спал всю ночь. Он проваливался в сон лишь на короткое время, а затем просыпался от мучивших его кошмаров. Всё его существо рвалось в дом к Леви. Он чувствовал свою вину и понимал, что должен быть рядом в этот момент. Кто знает, чем могла обернуться эта ночь для капитана. Несколько раз Смит даже вставал, чтобы собраться и вернуться к раненому, но вместо этого возвращался обратно в постель и пытался поспать хотя бы пару часов перед тяжёлым днём. Что-то подсказывало, Эрену можно доверять. Хотя мысли о том, что паренёк — один из самых опасных для Леви людей в лагере, всё никак не покидали. Он мог и не придерживаться идеологии отца, но здравый смысл говорил, что все несогласные с Йегером старшим либо в лагерях, либо в могиле. И Смиту много раз снилось то, как Леви пускают пулю в лоб, как кто-то гонится за ними по минному полю, а затем его друга разрывает на куски. Но ближе к утру Эрвин видел своего пленного. Во сне он выглядел иначе. Он сидел за большим столом с кучей незнакомых людей, смеялся, попутно кусая какой-то французский десерт. И когда их взгляды пересекались, Флок не плакал, не скалился, а звал присоединиться. Наверное, это был самый страшный сон за эту ночь. Благо мужчину разбудил стук в дверь. Это была Ханджи, которая уже порывалась перед началом работы зайти к раненому и удостовериться в его безопасности. И вот они тут. Ханджи что-то весело щебетала у постели, Леви лишь закатывал глаза, но всё же был рад. Сам Эрвин подошёл к нему более осторожно, но Леви цокнул языком и смерил начальника самым пронзительным взглядом, на который был способен. — Это не твоя вина, успокойся, — сказал он уверенно, и боли в его голосе почти не было. Сони быстро ретировалась из комнаты по кивку Ханджи, прихватывая с собой порывающегося войти Бина, который выглядел более заспанным, чем остальные. Когда командование осталось в комнате в одиночестве, Эрвин даже выдохнул, чувствуя, что перед давними друзьями ему позволено быть более уязвимым. — Я так не думаю, — ответил он. — Это я тебя отправил туда. Ты прав — сначала должна была отправиться разведка. — Бред. Еды нет. Она нужна была срочно. Это я подгоняла тебя с решением, — вмешалась Ханджи и легонько сжала руку Леви. — Хочешь кого-то винить, вини меня. — Надоели, — фыркнул Аккерман, вновь закатывая глаза. — Не умер же. — Считай, благодаря везению, врачу и тому мальчишке, — улыбнулась Зое и с лукавой улыбкой взглянула на Эрвина, а тот лишь сделал вид, что не понял, к чему она клонит. — Давайте тогда не будем искать виновных в случившемся, а лучше обратим внимание на тех, кого нужно благодарить, что всё обошлось. Это было верное суждение. Эрвин как раз думал над тем, как отблагодарить врача, санитаров и лейтенанта. А теперь ещё и Сони с Бином, которых они оставят с Аккерманом на целый день. Конечно, они были не обязаны подрабатывать няньками, но в лагере рук не хватало. Санитары же не могли уделять Леви столько внимания, сколько тому сейчас требовалось. И не были обязаны. Они должны приходить пару раз в день, проверить состояние, и дело с концом. Леви нужна была сиделка, и почему-то на эту роль было несколько добровольных претендентов, что удивляло, учитывая скверный и сварливый характер Аккермана. — Йегер, — неожиданно начал Леви, запнувшись, явно думая о весе каждого слова. — Он вернётся? — А что, уже соскучился? — хихикнула женщина, но Эрвин не дал Леви послать её во все дыры человеческого тела, поэтому решил сразу ответить на поставленный вопрос. — Конечно. Я назначил его ответственным за твоё состояние. Он теперь, считай, твоя сиделка. Сейчас выспится, поест и вернётся. Пока за тобой присмотрят эти двое. Недолго. Скоро тебе понадобится меньше внимания, и Эрен будет просто оставлять тебя одного на какое-то время. А пока так. Спорить с этим решением у Леви не было желания. Он не знал, отчего Смит решил назначить именно младшего лейтенанта нянчиться с ним, а не простую рядовую в лице Сони, которая ещё и сама явно этого хотела, но спрашивать не стал. Вдруг ещё передумает. Почему ему самому нужен был Эрен, Леви не думал. С ним было комфортнее, успокаивал он себя. От Сони слишком много ахов и вздохов по пустякам. Вскоре Эрвин и Ханджи покинули дом Аккермана, возвращаясь в лагерь, где их ждал целый ворох работы. Сидя уже у себя в кабинете, Эрвин утопал в бесконечных письмах, в куче бумаг. Закончил с ними он к вечеру. С поставками еды тоже разобрались. Мужчина понимал: если они будут забирать у французов ещё больше, те тоже долго не протянут. К тому же только недавно закончилась тяжёлая зима. В стране царил дефицит. Хотели они того или нет, потребности нужно было сокращать до минимальной нормы. Голова кипела, а желудок сводило судорогой. И даже ромашковый чай, приготовленный специально для него, не мог утолить эту давящую боль в висках. Кажется, Смит уже не мог разобрать ни слова из написанного. К тому же весь день работать мешали навязчивые мысли. Сперва он думал о ранении Леви, затем о том, как выведать у Флока всю необходимую информацию. Уже когда начало темнеть, Эрвин всё же решился пойти к пленнику. Тот выглядел живее. Он уже реагировал на входящих, пытаясь обернуться. А может, ждал кого-то конкретного, промелькнула шальная мысль, которую Смит отбросил так же быстро. — Я думал, не придёшь, — хмыкнул парень, когда Эрвин подошёл к столу с инструментами. Он старался не смотреть на парня. — Не люблю причинять людям боль, — заключил мужчина, тем не менее разглядывая пыточные приспособления, которые изначально создавались явно для других дел. — Так не причиняй, — послышалось откуда-то сзади. Голос мальчишки явно дрожал. Испугался, понимал Эрвин. А значит, они двигались в нужном направлении. — Долг обязывает. Но мы можем этого избежать. Ответишь на пару вопросов, так уж и быть, выполню своё обещание. Ответа не последовало. Но, кажется, паренёк сглотнул. Когда Эрвин выбрал инструмент, то смог наконец повернуться лицом к своей жертве. Но от колкого взгляда лисьих глаз жертвенным агнцем Смит ощутил себя. Опять. Рука сама собой вернула инструмент на место. — Знаешь, генерал, у тебя отличный английский. Почти никто из твоих подчинённых не понимает то, что я хочу пить. Вместо попыток выслушать, они бьют меня по лицу. Я даже показать не могу наглядно, руки связаны. И правда, нижняя губа у парня была разбита, а на щеке виднелся еле заметный синяк. Но это в какой-то степени даже обрадовало Эрвина. И он не счёл нужным это скрывать, ухмыльнувшись. — Ich habe Durst. — Что? — Когда хочешь пить, говори эту фразу. Тогда тебя поймут. Тут много кто знает французский, только с английским проблемы. Но от темы не уходи. У нас мало времени. Сегодня я пришёл поговорить нормально в последний раз. Мне нужна информация. — Я скажу. Но… у меня нет никаких гарантий, что ты не убьёшь меня потом. — Ты же вроде готов был к смерти, — выгнул бровь Эрвин и облокотился о стол. — Да. И сейчас готов. Но если есть хоть малейший шанс избежать её, я хочу им воспользоваться. Но… давай постепенно. Можешь развязать меня? — поинтересовался Флок, ёрзая на месте. — Не смотри так. Мне больно. У меня затекло всё, что только можно. Меня только пару раз водили в туалет. Но я тут торчу целый день в одной позе. Это само по себе уже пытка. Умоляю. — Цель разведки? — Скажу, как только развяжешь. — Ну смотри. Ты наверняка знаешь эту информацию. Если я вырву тебе пару ногтей или, допустим… глаз. Тебе будет комфортнее сидеть в этой позе до завтрашнего вечера? А завтра я приду повторно. И ещё раз спрошу. То ли это была бравада, то ли Флок был идиотом, раз пожал плечами и демонстративно задрал голову. — Можешь пытать меня сколько угодно. Может, я и скажу всё, что знаю, а потом умру от болевого шока, когда ты будешь пытаться узнать у меня то, чего я точно знать не могу. Но зачем всё это, если я сам могу рассказать всё просто так? Говорю же, я согласен. Все твои условия, которые ты предлагал. — Откуда мне знать, что ты говоришь правду? — Я могу соврать и под пытками. Мне уже начинает казаться, что тебе и правда проще, когда твой собеседник мучается. — Ты не собеседник, ты пленный. — Что с настроением? Ты вроде хотел стать мне другом в нашу первую встречу? Смит удивился этой фразе, но сам для себя вспомнил, что и правда говорил подобное. Улыбка, еле заметная, неуловимая, скользнула по губам. Флок точно почувствовал настроение и перемену в нём. Этот мелкий чертёнок был опаснее, чем могло показаться на первый взгляд. Он не был так невинен и глуп, как хотел казаться. Но, признаться, это работало. Эрвин как под гипнозом слушал все эти слова, и в них ему хотелось верить. Как было бы хорошо, избавь Флок их обоих от пыток, от боли и крови, от слёз и проклятий. Но Эрвин никак не ожидал, что парень решится на предложение столь скоро. — Ты же говорил, что не веришь в победу Германии. Зачем тебе выдавать важные сведения врагу? Думаешь, я поверю в банальное спасение своей шкуры? Ещё вчера я думал, что ты не предатель. — Ты меня что, отговариваешь? Всё верно, я не верю и никогда не поверю. Брось, ты сам не веришь в её победу. Рейх — зло. Чистое зло. Люди не так глупы, как тебе кажется. Глобально, даже если я всё расскажу, это никак не повлияет на ход истории. Пройдёт ещё год, может быть, два, и Берлин будет лежать в руинах. Поэтому, если я сейчас всё расскажу, я просто увижу этот момент. Я так этого жду. Впервые за всё время Флок улыбнулся не кокетливо и лукаво, а вполне себе искренне. Это поразило Смита. Он смотрел на него и молчал. Но как только мысли начали складываться в ответ, парень продолжил говорить, возвращаясь из своих фантазий обратно на землю. — Я мог бы спасти своего брата. Но уже поздно. Я просто хочу увидеть момент, доказывающий, что его смерть была не напрасна. Я не мог ответить на вопросы, которые нам задавали. И он тоже не мог. Мне оставалось только смотреть, как его мучают, как мучают моего друга. Но я могу рассказать другое. То, что мне известно, что может помочь вам выиграть несколько битв. Но войну вы не выиграете никогда, информации, которую знает обычный рядовой, недостаточно, — глаза разведчика наконец-то зажглись искрой жизни. Кажется, у него было время подумать. — Начнёшь меня пытать, ну скажу я тебе что-то, ты меня убьёшь, а я совру. И что ты тогда будешь делать? А я предлагаю мир. Хотя бы между нами. Я тебе информацию, ты мне жизнь. Если она подтвердится, ты соблюдаешь условия, и я остаюсь рабочим в лагере. Если нет, пустишь пулю в лоб, подвесишь за ноги и снимешь кожу. Или засунешь мне в зад кочергу. Как тебе больше нравится. Эрвин усмехнулся. Мысли о заднице парня его посещали, как и невзначай брошенные слова. Но он их игнорировал так же успешно, как и свои желания задушить лисёнка. Смит отлип от стола, решая, что нужно всё обдумать, и молча вышел на свежий воздух. Работы в лагере уже подошли к концу, слышны были лишь безмятежные сборы солдат. До сарая доносились отголоски шутливых разговоров, и это расслабляло. Солдаты говорили о самых банальных темах. Кто-то рассказывал о жене, кто-то вспоминал трактир у дома, куда они обязательно должны будут сходить, когда вернутся домой. Можно было закрыть глаза и представить, что вокруг не военный лагерь, что можно вернуться на знакомую улицу и лечь в свою собственную постель. Где-то там ждал действительно вкусный ужин. Эрвин думал, насколько он вправе отнимать это у Флока? Для себя ещё в центре военной подготовки Смит решил, что убить ради родины можно. Он свято верил по молодости, как, пожалуй, верит сейчас и Флок, в величие своей страны. Он знал, как мир жесток и несправедлив, поэтому и решил, что убить всех недостойных не значит согрешить. Он лишь хотел светлого будущего без войн, болезней и лишений. Когда на всех континентах развивается единый флаг, это ли не идиллия? Но затем он встретил Леви, а потом впервые убил своего первого еврея. Своей собственной рукой расписался в лицемерии. И тот червь, что тогда поселился внутри, сейчас уже прогрыз путь на волю, оставляя за собой разлагающуюся пустоту. Эрвин ощущал, что он что-то делает не так, но признать, что вся жизнь была ошибкой… Это было невозможно. В груди сжался ком. А правда ли он верил в победу? Эти мысли ранее никогда не формировались в сознании отчётливо. Эрвин просто чувствовал это где-то очень глубоко, но никогда не позволял себе зайти далеко в подобных суждениях. Это могло привести к стене не только его, но и всю семью, всех друзей и знакомых. И почему он думал об этом именно сейчас? Он с закрытыми глазами подписывал самые ужасные приказы, убивал пачками, даже не прикасаясь к оружию, а скольких он убил своей собственной рукой? Что даст ещё одно убийство, если каждый уже проиграл? Теперь Смит смотрел в эти хитрые глаза и знал, что его пытаются водить за нос, но продолжал играть с мальчишкой в кошки-мышки, позволяя себя дурачить. Он так сильно не хотел его убивать, что мозги отказывались работать здраво. Мысли о том, что он и впрямь может пригодиться, что убивать его не обязательное условие допроса, что даже если он ничего не знает, зато может работать, заполонили голову, как назойливые мошки. Здравый смысл говорил, что парень если и знает что-то о дне Д, то вряд ли уже признается, раз не признался, когда убивали брата. А если не знает, то чёрт с ним, рабочих рук и голодных ртов в лагере хоть отбавляй. Оставлять его в живых было нецелесообразно для армии. Но решение Смит принял прямо противоположное здравому смыслу. Может, дело в том чувстве, сдавливающем грудь? А может, в глазах лисы, которые казались единственным красивым, что было в этом лагере. В любом случае, Эрвин наконец осознал, что уже давно живёт не ради войны, а ради себя самого. Притворство, которое он пытается навязать себе, перестало работать, и мир наконец-то казался Смиту понятным местом. — Останешься в лагере, — заявил Эрвин, вернувшись обратно к Флоку. Он сказал это так резко, появился так бесшумно и неожиданно, что Фостер вздрогнул, не до конца понимая смысла сказанных слов. — Ты будешь работать наравне с остальными пленными и жить в бараке. Но при одном условии: ты должен ответить на все вопросы. Я позабочусь о том, чтобы тебе не причинили смертельную травму или не убили, но и ты не должен устраивать никаких сюрпризов. Веди себя тихо. Если твои слова окажутся правдивыми и принесут нам пользу, ты вернешься домой. Но если ты попытаешься соврать, будешь плохо себя вести или если мне не понравится, как ты дышишь, я скормлю тебя псам. Буду отрезать от тебя по кусочку, так что ты увидишь, как тебя едят заживо. Всё понятно? Эта угроза явно напугала парня. Но он, стоит отдать должное, практически не показал этого, лишь уверенно кивнул и принялся слушать. Разговор затянулся. Флок, не стесняясь, потребовал оставить за собой часть информации в качестве гарантии того, что Эрвин выполнит свои обязательства и тут же не прикончит его. Это выглядело почти смешно. Эрвин даже усмехнулся, с некоторым презрением и недоумением осматривая мальчишку, словно оценивая, сколько это тело сможет вынести, если он сейчас изменит своё решение. Он знал, что пленник не должен диктовать условия, что он, британский мальчишка, не в праве решать, на каких правах будет держаться их соглашение. Однако по какой-то причине Эрвин почувствовал, что должен подыграть. В любом случае, было весело наблюдать, как горделиво этот мальчишка раздувает ноздри, не совсем здраво оценивая своё положение. Но Флок, похоже, знал, что происходит в голове генерала. Парень действительно рассказал только часть известной ему правды, пусть и достаточно ценной для Великобритании и остальных союзников. Эта правда была залогом его жизни. Отвечая на вопросы, он уходил в странные, на первый взгляд неуместные, лирические отступления. Каждое его слово, вроде бы не имеющее отношения к делу, казалось, было призвано не дать себе пасть самому себе ещё ниже. — Когда меня призвали, я ещё долго смотрел назад, на свой дом. Брат обнимал меня. Знаешь, он был старше. Всегда помогал, защищал, последний кусок хлеба отдавал. А я… — его голос ослаб, и он сам, не выдержав, замолчал, отрывая взгляд от стола с инструментами. Боль, которую он почувствовал, была видна даже в его глазах. Он дышал тяжело, словно слова обжигали его так же сильно, как воспоминания о семье. Эрвин молчал, ощущая, как каждое слово Флока оседает тяжёлым грузом в нём самом. Неужели чертёнок делал это намеренно? Но, заглядывая в глаза напротив, Смит отчётливее осознавал, что ничего-то он не знает про этот злополучный день Д. Иначе как он мог позволить брату умереть прямо у него на глазах? — Ближе к сути. Как ты попал на фронт? — попытался Смит вернуть разговор к делу, прекрасно осознавая, что его собственные нервы начали сдавать. Он понимал, почему людям приказывают закрыть глаза перед казнью. Слушать всё это было невыносимо, но всё же на лице не дрогнул ни один мускул. Флок снова замолчал, долго теребя края рукава своей куртки, и взгляд его стал пустым, как будто он снова был где-то вдали от этой комнаты, от всего, что происходило здесь. Он не сразу ответил, только потом с усилием выдавил: — Да, точно. Просто подумал, что… — Флок вновь замолчал. Он опустил глаза и, казалось, пытается собраться с силами, чтобы продолжить. — Мы давно не получали писем из дома. Ты ведь видел на письме моё имя? Это последнее. Несколько месяцев назад. Я до сих пор ношу его с собой. Его голос ослаб, словно он сдерживал слёзы, а дыхание стало прерывистым. С явным усилием, сглатывая ком в горле, парень продолжил: — Я просто хотел сказать… не потеряй его. — Он замолчал, как будто с каждой фразой становился всё слабее. — На нём брат внизу написал поздравление. Я получил его к Рождеству. Так что… сохрани его, пожалуйста. Эрвин заметил, как Флок замолчал, словно пытаясь скрыть это последнее, самое личное — те самые воспоминания, что ему тяжело было выносить на свет. Этот жест был не просто просьбой, а настоящей, почти отчаянной попыткой сохранить хоть что-то человеческое в этом ужасном мире, где смерть ходит рядом с каждым. Флок вдруг стал таким уязвимым, что Эрвин почувствовал, как внутри него зашевелились совершенно чуждые ему эмоции. Это был не просто пленник — это был человек, чья душа и боль стали теперь частью его собственной тяжёлой жизни. Смит чувствовал, как его собственная решимость и напускная жестокость пошатнулись. Ему нужно было сделать шаг вперёд, продолжить допрос в том же русле, но этот шаг оказался для него чем-то слишком тяжелым. Особенно когда Флок прошептал: «Сохрани его». Это было не просто словом, а просьбой о спасении — спасении памяти, чувства, последнего куска человечности, оставшегося в этом мире. По этой причине они ещё какое-то время просто сидели в тишине. Эрвин, казалось, вообще ни о чем не думал, концентрируясь лишь на том, как вел себя Флок. Тот словно и забыл о присутствии фельдмаршала. Фостер периодически косился в угол, где ещё недавно валялись трупы, а потом снова смотрел сквозь пространство куда-то в пустоту. После этого Смит всё же смог вернуть разговор в привычное русло голых фактов. Флок рассказывал, где служил, чем занимался, как звали сослуживцев. По сути, это была не самая полезная информация, но она могла подтвердить достоверность его слов. Они проговорили до глубокой ночи. Эрвин записал всю ту информацию, которую он мог проверить и удостовериться, что Фостер тот, за кого себя выдаёт. А ещё получилось наконец узнать о цели разведки, с которой его послали в эту миссию. Вернув блокнот и карандаш обратно в карман, Эрвин наконец приказал отвязать Флока от стула. Сегодня тот мог поспать нормально, пусть и на голой холодной земле, зато с целыми частями тела. Сам же, измотанный, голодный, немытый и безумно уставший, Смит вернулся в своё временное пристанище, которое сейчас казалось ему райским местом по меньшей мере. Там было тепло, спокойно, и он мог наконец-то выспаться. И, может, он бы и подумал, каково Флоку спать на голой земле в жутком мартовском холоде неотапливаемого помещения, но сон слишком быстро утянул его в пустоту. Кажется, под утро ему снова снилась рыжая копна волос.

***

Всю неделю Эрен вновь и вновь возвращался в дом Леви, уже прописавшись там. Спал он только несколько часов в дневное время, пока Леви занимались санитары, доктор, подручные майора и сама Ханджи на пару с Эрвином. За это время Эрена и впрямь можно было называть сиделкой, так как он действительно брал на себя практически все обязанности относительно мужчины. И это не могло не злить Сони, которая теперь чуть ли не избегала его при встрече. Хотя, на самом деле, она должна была сердиться не на него, а на генерала, который отдал ему этот приказ. Конечно, Эрен был рад, но откуда Сони могла об этом знать? Судя по её реакции, она вела себя так, словно Йегер не просто ухаживал за тем, кто ей так сильно нравился, а боролся за его руку и сердце. От этих мыслей у Эрена краснели уши, и он старался переключиться на что-то другое. Всё это переполняло его разум и казалось до невозможного странным и неправильным. Все эти высокопоставленные начальники умели лишь командовать и раздавать приказы. Эрен знал это не понаслышке — с ранних лет ему пришлось видеть их во всей «красе». Он ненавидел каждое слово, что исходило из уст отца, особенно когда тот заводил свои антисемитские лекции. Но, странное дело, когда речь заходила о природе генералов, капитанов и прочих «верхушек», Эрен верил каждому слову. Эти люди, часто бывавшие у них в доме, в своих идеально отглаженных мундирах, всё время пытались между делом завести разговоры даже с детьми, лицемеря через каждое слово. Эрен ненавидел их за это. Он видел в них тех, кто развязывал войны, посылал других на верную смерть, но сами они, конечно, никогда не ступали на поле боя. Для них жизнь представлялась чем-то слишком ценным, чтобы рисковать ею в бою. Но эта мнимая ценность всегда вызывала у Эрена презрение. Как бы там ни было, он вырос в семье, полной идеологии и ненависти. Эрен с детства слышал, что должен гордиться своим отцом. Однако каждое упоминание о Грише вызывало у него отвращение. Гриша, который послал старшего брата Зика на растерзание, отправив его на восточный фронт, сам давно потерял в глазах младшего сына звание отца. «Ради великой идеи» он принёс Зика в жертву, и Эрен видел в этом не силу убеждений, а трусость и холодную жестокость. Младшему Йегеру повезло чуть больше — бой пока ещё не начинался, и Атлантический вал стоял безмолвной преградой между ним и неведомым. Но Эрен чувствовал: нападение неизбежно. Он должен был встать под ружьё и защищать землю, которую его соотечественники нагло отобрали у других. В этом не было ни справедливости, ни правды, и мысли об этом мучили его всё сильнее. Когда-то, в детстве, Эрен действительно верил в то, что говорит отец. Он рос на рассказах о «величии» и мечтах очистить мир от неправильных людей, которые, как говорил Гриша, были «монстрами». Тогда и сам Эрен, ещё не понимая, что это значит, хотел стать военным, сражаться, нести «чистоту» и порядок. Но годы шли, и истина становилась всё более очевидной: чудовища были вокруг, и он сам, возможно, был одним из них. Память о детских мечтах вызывала в нём боль и стыд, когда он понимал, во что эти мечты превратились. Теперь Эрен понимал: миром правят не монстры из детских сказок, а такие, как его отец, те, кто отправляет сыновей на смерть ради идей. Леви нельзя было назвать фигурой, окружённой слухами. Тем не менее его жёсткость и хладнокровие на поле боя казались чем-то почти легендарным. Хотя Эрен с трудом мог вспомнить что-то конкретное. Живя в доме политика, он иногда слышал имя Аккермана в разговорах отца с гостями. Всё, что говорилось, больше напоминало рассказы о живом оружии, чем о человеке. Эрен не вникал в эти детали, не желая погружаться в эту грязь раньше положенного срока, но теперь, видя Леви вблизи, он понимал, что слухи не могли передать всей правды. Сила Леви ощущалась почти на интуитивном уровне. Каждый его шаг, каждое движение казались выверенными, словно заранее просчитанными до мельчайших деталей. Эта точность одновременно восхищала и отталкивала. Казалось, что Леви сражается не как обычный человек, а как нечто большее, неподвластное эмоциям или сомнениям. Именно это вызывало у Эрена странное чувство — отстранённое, противоречивое. Он почти ничего не знал о Леви как о человеке, но с каждым днём всё сильнее ощущал в нём ту самую силу, которая заставляла других либо подчиняться, либо ненавидеть. Эрен, вопреки собственным принципам, начал замечать, как часто его мысли возвращаются к капитану. Не потому, что он искал этого, а потому, что сила Леви — безмолвная, неоспоримая — словно притягивала его и ужасала одновременно. Но в то же время Эрен не мог игнорировать и другую сторону своих эмоций. Ненависть, которая годами копилась в его сердце по отношению к таким людям, как Аккерман, теперь отзывалась внутри тяжёлой, тянущей болью. Он ненавидел, тех, кто сделал войну своей профессией, кто рушил судьбы и лишал других жизни. И если бы на месте Леви оказался кто-то ещё, Эрен бы не колебался. Но что-то в Аккермане разрывало эту цепь ненависти, заставляя Йегера смотреть на него по-другому. Возможно, всё началось с их первой встречи под холодным мартовским дождём. Леви, в отличие от своих товарищей, был очень маленьким и хрупким. Он хмурился, ёжился от холода, и создавалось впечатление, что ему нужна защита. Хотя мысль о том, что капитану вермахта может потребоваться защита от какого-то мальчишки, казалась абсурдной и напоминала бред умирающего в окопах солдата. О скором приезде Эрвина Смита и Леви Аккермана — людей, чьи имена связывали с успехами Рейха, — Эрен узнал случайно, когда дежурил на кухне. Он ждал этого давно, поэтому новость его крайне взбудоражила. В лагере вести такого уровня распространялись быстро, но истинная суть происходящего оставалась в тени. Люди шептались о том, зачем командиры прибыли в их лагерь именно сейчас, и строили догадки. Ведь армия уже долгое время просто рыла траншеи, укрепляла вал и не вступала в открытые сражения. Если знать, что происходило на других направлениях, казалось, что на берегу Франции жизнь потихоньку текла своим чередом, имитируя нормальность. Эрен не задавал вопросов, только слушал и запоминал. Он уже давно понял, что шансов выжить в этой войне у него почти нет. Мысли эти терзали его, но не столько из-за страха смерти, сколько из-за пустоты, которая заполняла его жизнь. Эрен знал, что хочет успеть сделать что-то значимое. Что-то, что оставит след, пусть даже невидимый для большинства. Он ни с кем не делился своими размышлениями, но иногда в обрывочных разговорах проскальзывали идеи, которые лишь подпитывали его внутренний огонь. Когда он впервые увидел Леви, что-то внутри сдвинулось. Этот человек не был похож ни на кого из тех, кого Эрен встречал раньше. Леви казался невероятно сильным, но не только физически. В его взгляде, жестах, даже в том, как он молчал, было что-то притягательное. Эрен не мог понять почему, но это ощущение почти заставило его пересмотреть всё, что крутилось у него в голове последние недели. Планы пришлось поменять. Теперь изменилось многое. Вместо того чтобы отстраняться, он начал делать всё, чтобы быть ближе. Ухаживал за ним, прислушивался, оберегал сон и жизнь мужчины. Никто не замечал этих действий, а если и замечал, то считал их обычной обязанностью рядового. Они почти не разговаривали, лишь изредка обменивались короткими фразами, словно оба боялись лишнего слова. Но именно это молчание казалось Эрену правильным. Он интуитивно чувствовал, что Леви был не таким, как другие, но в чём именно это проявилось, сам себе аргументировать он это не мог. Но и сам Эрен не был обычным солдатом. Те, кто присматривался к нему, могли заметить его слишком острый взгляд или тонкие, почти незаметные жесты, будто он что-то изучал, что-то готовил. Иногда он ловил себя на мысли, что всё это — часть гораздо более масштабного плана, о котором он даже не осмеливался думать. Находиться рядом с таким человеком, как Леви, словно возвращало ему ощущение смысла. Но в то же время это лишь усиливало его внутренний разлад. Он всё больше чувствовал, что стоит на грани: между тем, чтобы подчиниться системе, и тем, чтобы бросить ей вызов. В какой из парадигм стоял капитан, Эрен не мог обозначить чётко, словно мужчина выходил за всякие рамки. Каждый раз, когда лейтенант брал в руки лекарство вместо оружия, это казалось правильным. Словно за ним наблюдали, словно каждый его шаг был проверкой. Жизнь Йегера протекала в тени, как подводное течение. Его привязанность к Леви была настоящей, но за ней скрывалось нечто большее, что не давало ему покоя. По прошествии недели Леви стало заметно лучше. Слово «смерть» больше никто не произносил, и Эрен, проводя ночи рядом с капитаном, мог позволить себе дремать, облокотившись на стол или спинку кровати. Это позволяло ему и днём не уходить надолго. Он покидал дом Леви только по необходимости, особенно когда Сони с хмурым видом прямо просила Эрена на пару часов исчезнуть, чтобы самой позаботиться о капитане. Она уже не скрывала своей заинтересованности и открыто показывала это перед Леви. Тот, однако, словно не обращал на её чувства внимания: ни возражал, ни поощрял. Эрену даже казалось, что капитану всё равно, кто именно сидит у его постели. Йегеру Леви много чего запрещал: нельзя было помогать ему с туалетом — Леви тут же выгонял его из дома, нельзя было переодевать и вытирать пот со лба или касаться его дольше, чем того требовала перевязка. Казалось, ему было спокойнее, если за этим ухаживала девушка, и, хоть Эрен чувствовал внутри обиду, показывать её он не собирался. Он знал, что Леви при малейшем недовольстве может заменить сиделку, и претендентов найдётся достаточно. Было ясно, что и Эрвин возражать не станет. Оставалось лишь слушаться и молча потакать желаниям раненого. Только вот мыть себя Леви не давал никому, но ранения не позволяли мужчине делать это самостоятельно. Эрен понимал, что тут ему придётся проявить непокорность, так как Аккерман не раз ронял фразы о том, как ему мерзко и неприятно без привычных водных процедур и как мало обычных влажных полотенец. Одним вечером, когда все лишние люди разошлись, Эрен притушил свет, стараясь создать обстановку, при которой Леви было бы легче принять его помощь. Он разжёг печь, притащил большой таз и начал нагревать воду. Леви, заметив приготовления, приподнялся на локте, с недоверием следя за действиями Йегера. — Что ты делаешь? — спросил он, нахмурившись. — Собираюсь вам помочь, — спокойно ответил Эрен и продолжил заниматься делами. — Обойдусь и без сопляков, — сказал Леви, уверенный, что на этом спор окончен. Но следить за Эреном не перестал. Тот как ни в чём не бывало вышел за водой, вернулся с полным ведром и поставил его на печь. Леви продолжал наблюдать, недовольно прищурившись. Эрен подготовил всё в отдельной маленькой комнате, чтобы вода дольше оставалась тёплой, помещение, где сейчас лежал мужчина, оставалось сухим и безопасным для перевязок. Отсутствие в сельском доме электричества мешало, приходилось дополнительно использовать свечи, благо их было достаточно для сносного освещения. Закончив, он вернулся за капитаном. — Я же сказал, что обойдусь, — произнёс Леви тоном, от которого веяло льдом. — Понимаю, но вам самому наверняка некомфортно, — спокойно ответил Эрен. — Сколько ещё придётся лежать в постели? Месяц? Два? Значит, месяц не будете мыться? Зная, как вам неприятен даже малейший беспорядок, не верю в это. Леви замолчал, подавленный тем, насколько беспомощным оказался в этой ситуации. Он чувствовал, что поддался этой зависимости от чужой помощи, и ненавидел это. Леви недовольно нахмурился и с тяжёлым вздохом попытался сесть, но боль тут же дала о себе знать. Эрен тут же подхватил его под здоровое плечо, поддерживая. — Я помогу вам только с теми участками, где вам трудно дотянуться, — проговорил Эрен, стараясь выглядеть как можно спокойнее. — Позови кого-нибудь другого, — резко ответил Леви, отвернувшись, будто эта просьба что-то могла изменить. Эрен насупился, и его густые брови недовольно сошлись на переносице. Обида задела его сильнее, чем он ожидал, но он сдержался, чтобы не показать Леви, насколько это ранило его. — Сони? — поинтересовался он как можно спокойнее. — Эрвина, — немного поколебавшись, ответил Леви, но тут же спохватился. — Генерала-фельдмаршала. Я обсужу с ним этот вопрос. Что из этого было обиднее, Эрен не знал. Но на всякий случай решил, что ему лично не нравятся оба варианта. Учитывая, какие по лагерю ползли слухи относительно давней дружбы генерала и капитана. Ради справедливости, кто-то поговаривал, что они оба бегали за майором Зое, соревнуясь за её сердце. Но это был уже откровенный бред. Слухи, особенно опасные для жизни, Эрен предпочитал игнорировать. Здесь, в окопах, солдатам мало что угрожало. Но, не дай боже, слух доберётся до тех, кто стоит выше по званию… — Нет, — Эрен ответил слишком сухо, сам не веря, что смог произнести эти слова таким тоном. — Что? — Я сказал нет. Вы сейчас пойдёте со мной и позволите вас помыть. Как станет легче, можете наказать меня за это, — с языка ещё просились слова о бесконечном эгоизме и самолюбии Аккермана, но голова Эрену была ещё дорога, от чего он прикусил язык. — Пожалуйста. Беспомощность — это то, с чем Леви смириться не мог. Ему казалось, что он задыхается от унижения, сжав зубы и бросая на Эрена такой взгляд, будто был готов расправиться с ним прямо здесь, несмотря на собственную слабость. Накажет. Он накажет его. Пусть не сомневается. Пусть даже не надеется, что эти моменты его жалкой уязвимости останутся забытыми. Мысли о том, в каком свете теперь видит его молодой лейтенант, раздражали и пугали одновременно. Раньше он не переживал, как выглядит в глазах других, но перед Йегером почему-то хотелось держать лицо. Уязвимость пугала и не позволяла Леви рассуждать здраво. Он не привык принимать помощь, но уже успел смириться с её необходимостью, но для Эрена всё равно хотелось казаться другим. Молчание Эрен воспринял как ответ, демонстрируя и со своей стороны тихое понимание. Он бережно помог встать, и Леви, едва переводя дыхание от физического усилия, ощутил, как сильные руки Йегера поддерживают его. Они молчали всю дорогу до другой комнаты, и это молчание удушающе давило на обоих. Эрен не пытался разговорить его, Леви в свою очередь не язвил, не ворчал. Йегер вёл капитана аккуратно, молча и настойчиво, как если бы это была церемония, а не вынужденная забота. Когда они добрались, Эрен осторожно усадил его на стул и начал расстёгивать пуговицы на его рубашке, одну за другой, медленно, будто эти мгновения имели какое-то особенное значение. Леви наблюдал за ним, чувствуя, как нарастает странное волнение, но не пытаясь прервать. Он был занят внутренними попытками смириться с происходящим. Стоит отметить, попытки казались успешными. Когда пальцы Эрена добрались до ширинки, Леви неожиданно замер и остановил чужую руку, словно хватаясь за последнюю ниточку контроля. Эрен отступил, выбрав тактику меньшего напора. Он присел перед капитаном на колени, обмакнув полотенце в тёплую воду, и медленно провёл им по шее, начиная с ключиц, где хрупкость контрастировала с мужественностью. Удивительно, как в Леви соединялось изящество и сила. Этим невозможно было не восхититься. Влажное полотенце, с которого капала вода, оставляло после себя дорожки, и Леви чувствовал это прикосновение с пугающей ясностью. На мгновение он отвёл глаза, словно признавая свою сверхчувствительность. Кожа буквально горела от этих еле ощутимых касаний. Эрен, находясь так близко, погружённый в свой молчаливый труд, уловил движение кадыка Леви, когда тот нервно сглотнул, будто переживая нечто между напряжением и странным, непонятным удовольствием. На секунду их взгляды пересеклись, и Леви ощутил себя разоблачённым, почти как тогда, когда он впервые позволил себе взглянуть на Эрена иначе, чем на простого подчинённого. Молодой лейтенант с выражением заботы и лёгким смятением поднял глаза — свет от лампадки выхватывал в них неестественный изумрудный блеск, придавая их глубине какую-то магию, чуждую этим мрачным стенам и времени войны. Леви невольно поймал себя на мысли, что это зрелище его завораживает, и ему снова захотелось отвести взгляд, чтобы не выдать охватившего его странного волнения. И хотя война отучила его от любых иллюзий, сейчас всё казалось иначе — как будто за их спинами и за стенами, под кровавыми небесами, на миг, пусть один-единственный миг, этого мира не существовало. Тем временем полотенце двинулось ниже, к груди, затем к красивому рельефному животу. Существовал стереотип, что все военные очень спортивные. В реальности всё обстояло иначе. Сейчас почти все выглядели исхудавшими, осунувшимися, а вот военная верхушка имела небольшие пузики в меру возможностей. Красивым телосложением могли похвастаться редкие единицы. Для такого нужно было стабильное питание и тренировки. На фронте сложно было обеспечить себя всем этим. Но Эрен и на своё тело пожаловаться не мог. Он был стройным от природы и, несмотря на обстоятельства, старался держать себя в форме. Но тело Леви его удивило. Оно было достойно любых похвал, которые Эрен благоразумно затолкал себе обратно в глотку. И слова были излишни и неуместны, тогда как взгляд, жадный, цепкий, говорил гораздо красноречивее. И Леви внимал. Он кожей ощущал, как Эрен смотрит. И когда Леви смотрел в ответ, перед глазами мелькала полосатая роба или что-то вроде того. Эрен был ходячей бомбой, которая грозила смертью куда более реальной, чем та, от которой мужчина сбежал ещё недавно. Он не был идиотом и прекрасно понимал, что Эрен не тот, на кого следует смотреть дольше положенного. Только вот тело не слушалось ещё с того момента, как Йегер вошёл в столовую, чтобы доложить о пленных. Вместо того чтобы намыливать тело, Эрен намылил полотенце и повторил свои предыдущие движения. Это было приятно для обоих. Тёплая вода стекала по коже, а Эрен старался быть особенно осторожным, когда обтирал раны. И этот трепет нравился мужчине. Так о нём ещё точно никто не заботился. И принимать это было сродни ощущению крепкой настойки, опрокинутой залпом, когда горло обжечь не успевало, но внутри, где-то в области груди, разливалось тепло, наполняя до краёв. Кожа сама по себе в ответ на это покрылась мурашками. И естественно, от любопытных глаз, которые осматривали каждый сантиметр, это не проскользнуло. Только парень опять решил промолчать, ибо в этой тишине было нечто запретное, ускользающее, дорогое. И когда Эрен закончил, пришло время всё же спуститься ниже. Но Леви не позволил. Он так же остановил руку парня, а затем отобрал полотенце. Возражать он не дал, кивнув на дверь. — Дальше я сам, — сухо сказал Леви. — Я помогу снять одежду, а там вы сами, я не против. — Нет. Или я сам, или зови Эрвина. Это укололо. Даже не ясно почему. Парень на секунду замер, пытаясь понять, от чего именно ему стало так неприятно. Внутри закипала злость. Эрен на секунду почувствовал себя каким-то извращенцем, который мечтал залезть в трусы к начальству. Скрывать было бесполезно, Эрену нравилась идея взглянуть на полностью обнажённого капитана ещё раз. От этой мысли уши вновь горели, и благо в тусклом освещении невозможно было разглядеть то, как розовеют щёки. Но Леви и не нужно было видеть. Всё, что требовалось, он уже понял. Только не знал, как реагировать — да и нужно ли было. Это был сын того самого человека, который с трибун кричал о необходимости истреблять подобных людей наравне с евреями, цыганами и славянами, несмотря на принадлежность к арийской расе. Леви на мгновение задумался, но тут же отбросил ненужные мысли. Эрен тоже пытался понять природу своего интереса. Его мысли возвращались к капитану чаще, чем следовало бы. Иногда это раздражало, иногда вызывало странное любопытство, но точно не отпускало. Йегер воспринимал это как внутренний зуд, заставляющий его прощупывать границы: свои, чужие, дозволенного и запретного. Он ещё не знал, к чему это приведёт, но пока оставлял всё как есть. Хотя сроки поджимали. Монета, которую парень так ловко подбросил в воздух, упала ребром. Но страха не было, ведь монетка была с одинаковыми сторонами. — Выметайся, — более резко рыкнул Аккерман, когда молчание затянулось. Эрен встал с колен. — А то что, накажете меня? — сам от себя не ожидая, выдал Эрен, чувствуя, что контролировать эмоции всё труднее. — Зубы лишние? Эрен нахмурился, ноздри раздулись сильнее. Он не забывал, что перед ним человек старше его по званию, выше его по статусу, но он догадывался — это всё фальшивка. А главное, видел страх в, казалось бы, безразличных глазах капитана. — Боитесь, что я увижу что-то, чего видеть не должен? Блуждающий по комнате взгляд серых глаз замер. До Леви не сразу дошёл смысл сказанных слов. Он поднял на Эрена строгий взгляд, требуя тем самым объяснений. На следующую ночь после ранения, когда капитан снова провёл беспокойную ночь без сознания, Эрену пришлось снять с него штаны, чтобы поменять повязку на бедре. Хотя рана не была серьёзной, он очень переживал о риске заражения. В то время Йегер был сосредоточен только на помощи, несмотря на то, что переодевающий мужчину днём Эрвин решил не заботиться о нижнем белье. И как же этот бровастый злил Йегера. Он понимал, генерал-фельдмаршал не должен заниматься подобным лично, даже если он лучший друг Аккермана. Но тот факт, что Леви позволял только ему видеть себя голым, наталкивал на определённые мысли, от которых начинало тошнить. Сейчас Эрен смотрел на Леви слишком вызывающе, но с объяснением всё же медлил, давая тому почувствовать всю безвыходность ситуации. В какой-то мере ему нравилось видеть смятение в, казалось бы, безразличном взгляде. — Думаю, мы оба понимаем, что я имею в виду. — Ни черта я не понимаю. И либо ты сейчас всё объяснишь, либо… — Что? — фыркнул Эрен, ухмыльнувшись. — Я повторю вопрос. Накажете? Было неясно, на что разозлился Эрен, и догадки сами собой закрались в голову. Но это было не столь важно. Эрен явно на что-то намекал. И Леви наконец почувствовал тот страх, который ранее отражался в сознании необъяснимой тревогой. Это был момент, когда он уступил. Этот страх, который, впрочем, Аккерман не показал, оставаясь всё таким же невозмутимым, был слишком непривычен. — Я вернусь, когда закончите с телом. Помогу помыть голову, — сухо сказал Эрен, развернулся и ушёл, оставляя Леви наедине с паранойей, которую намеренно оставил в его сердце. Эрену казалось несправедливым то, что он один мучился от странных чувств. Ему хотелось вызвать у него такую же реакцию, и не важно, что было её причиной. Но только не это холодное безразличие. Казалось, Леви мог стерпеть рядом кого угодно, но не Эрена. И это задевало самолюбие. Казалось, Леви терпел его рядом только из-за приказа генерала, не более. Но Эрен очень хотел получить хотя бы благодарность. Тем временем мужчина действительно остался сидеть, глядя в одну точку. Эрен казался опасным. Он выглядел как преданный щенок, сидящий у ног и выпрашивающий ласку, но на деле… Леви видел этот взгляд, который словно сжигал изнутри. Что на самом деле чувствовал этот паршивец? Зачем приклеился, как банный лист, зачем провоцировал и строил глазки? Но что-то подсказывало, Йегер искренен в своих действиях. Но сейчас он словно угрожал. Значит, было чем? Или это была просто юношеская необдуманность высказываний и горячность, которую в Эрене не заметит слепой? Или же он знает?

***

У Флока дела шли относительно хорошо. По сравнению с тем, что его ожидала неминуемая мучительная смерть, ситуация была не такой уж плохой. На следующее утро после решающего допроса с ним всё же поговорили другие немцы. В отличие от Смита, они не церемонились с ним. За каждый ответ, который казался им ложным, они наносили новые удары, не жалея ни лица, ни почек. Но даже это было не так страшно. По крайней мере, кровоподтёки, ушибы и синяки не шли ни в какое сравнение с увечьями. С этим Флок мог справиться. Вскоре его отправили в бараки. К сожалению, забрать свои вещи ему не позволили. И парень понимал, что письмо из дома он уже не увидит. Когда его привели в бараки, стало ясно, что там не лучше, чем в сарае. Единственный плюс, который он всё же смог выделить, спали они на двухъярусных кроватях, которые не были оснащены матрасами. Это были жесткие деревянные настилы, но даже так ветер, который дул изо всех щелей, не давал почувствовать сильную разницу с голой землей. И всё же, спать на земле означало оказаться на шаг ближе к смерти. Флок радовался хотя бы тому факту, что он медленно, но всё же пятился в сторону спасения. Оставалось только не умереть от изнурительной работы. А работал он много. Почему-то солдаты особенно сильно не любили именно его. С чем это было связано, сказать сложно, ибо он не был ни евреем, ни славянином, ни цыганом. Но тычки под ребра он получал на регулярной основе. Слава богу, не смертельные. Смит обещал позаботиться о том, чтобы ему не нанесли смертельных травм, может, поэтому на нём отыгрывались иначе? Другие пленные вели себя тихо, как правило, они кучковались в небольшие группки, стараясь помогать друг другу в самые сложные моменты. Но Флок не был с ними. Он практически не разговаривал со своими товарищами по несчастью. Изредка они всё же перебрасывались парой слов, но эти слова, вырванные из сухих глоток, казались Фостеру стонами мертвецов. Скорее всего, так и было. В глазах у этих людей он видел только пустоту. Они уже и не надеялись, что этот ад когда-нибудь закончится. А если случится чудо, они его уже не увидят. Про себя же Флок знал наверняка. Он это увидит. Хотят ли того высшие силы или нет. Умирать он не собирался. Он увидит, как рушится Берлин, а потом ещё посмеётся над этим. Тогда он уже наверняка не сможет взглянуть в глаза Эрвина Смита. А как же ему хочется. Какое выражение лица будет у этого строгого и серьезного мужчины? Он удивится? Или, может быть, в холодных ледяных глазах можно будет прочесть ужас? Флок прикусил губу, втыкая лопату в землю, после чего выпрямился, но снова получил хорошую затрещину и продолжил рыть траншею. Да, он бы многое отдал за возможность находиться в этот момент в одной комнате с генералом-фельдмаршалом нацистской армии. Фантазия разыгралась не на шутку, и Флок уже несколько раз представил, как смеётся, видя обречённость на лице Смита. Фантазии о далёком будущем грели холодными ночами и помогали подкреплять собственный моральный дух. Тем временем в бараке царила тягостная тишина, лишь время от времени слышались глухие звуки шагов солдат, скрип балок и завывание ветра в огромных щелях. Солдаты не стеснялись быть грубыми, срывали с пленных последние силы, заставляя рыть землю, тащить повозки с песком, а если кто-то показывал слабину, сразу следовала порция ругательств и пинков. Впрочем, Флок старался не обращать на них внимания. В его голове всё время крутилась одна мысль — не сдаться, дожить хотя бы до завтра. Он знал, что работа тут не прекращалась, и если она когда-то закончится, то только смертью или поражением одной из сторон. Может быть, прошло уже больше недели? Из-за постоянной боли и усталости парень уже не мог точно сказать, сколько раз за это время всходило солнце. Но если это действительно так, то ситуация становилась критической. После очередных наказаний, допросов, избиений и бессонных ночей его вновь и вновь забирали для работы в траншеях. Кажется, это был тот самый момент, когда жизнь и смерть перестают быть врагами, наконец объединяясь в одно уродливое существо, которое Флок мог звать рейхом. Солдаты позволяли ему жить, но он всё больше и больше чувствовал себя мертвым. Зато именно в этом месте можно было заметить, какими важными становятся мелочи. Например, голос какого-то пленного, который шептал ему: «Голодный? Я поделюсь с тобой». И Флок не мог понять, что именно в этой фразе поражало его. Щедрость или идиотское самопожертвование ради незнакомца. Еду приносили два раза в день, если это вообще можно было назвать едой. Жидкая баланда с редкими ошмётками чего-то, что могло быть картошкой или, возможно, остатками чьей-то надежды на нормальную жизнь. Вторая порция представляла собой кусок черствого хлеба. Он был настолько твёрдым, что Флок однажды подумал, что этим можно убить человека. Ну как человека… монстра в куске мяса. Не всегда удавалось получить воду для питья. Это были ржавые вёдра, которые ставили у двери раз в день. Иногда воду не приносили совсем, словно в наказание за какие-то проступки. Сначала Флок испытывал отвращение, когда ему приходилось опускать грязную руку в ведро, чтобы зачерпнуть воды. Он видел, как остальные люди поступали так же, а затем жадно пили прямо из ладони. Но потом он понял: либо так, либо никак. Холод был повсюду. Сквозняки не покидали барак, пробираясь в каждый угол. Ночью казалось, что ветер заходит в лёгкие и остаётся там навсегда. Иногда, если удавалось отработать на совесть, старший мог дать дополнительный кусок ткани, чтобы закрыть самую большую щель, но это было скорее исключением, чем правилом. Смита не было уже неделю. Флок старался не думать о причинах его отсутствия, но это было бесполезно. По лагерю шептались, что он не вылезает из комнаты капитана Леви. Говорили, что они там часами болтают о всякой ерунде. Но шёпот всегда приобретал характер намёков, едва слышных ухмылок. Однако Флок старался не прислушиваться к разговорам солдат слишком открыто. Всё, что он понял, Смит и какой-то там Леви были крайне близки. К Леви тот проявлял какой-то особый интерес. Флок помнил Смита таким, каким он видел его на допросе: сильным, твёрдым, несгибаемым, иногда задумчивым. Но эта версия не вязалась с теми слухами, которые доносились из разных щелей. А потом, уже засыпая, он снова возвращался к мысли о том, каково это — видеть Смита уязвимым. В бараке никто не говорил о нём вслух, но в голове Флока это имя звучало постоянно. Эрвин Смит. Его холодные глаза, голос, который проникал под кожу. Его спина, сильные пальцы, которые обычно скрыты под перчатками — это словно наваждение. Возможно, мысли путались в голове от страха, что этот демон вновь вернётся и заставит чувствовать себя слишком странно и уязвимо. Каждый раз, думая о нём, Флок представлял всё новые сцены. Смита, сидящего в комнате с Леви, их разговоры о войне, о планах, о смертях. Или Смита в Берлине, стоящего перед своим народом, уверенного и решительного. Или же того Смита, которого он однажды увидит у себя в ногах, разбитого, побеждённого. От последнего кровь приливала к лицу, и Флок вновь прикусывал губу. Он не мог понять, что именно в нём так зацепило. То ли этот ледяной взгляд, то ли осознание, что перед ним человек, который знает ответы на все вопросы. Эрвин казался единственным, кто мог разобраться во всём этом хаосе, но при этом не собирался ничего объяснять. И это сводило с ума. Флок отложил лопату и потёр руки, пытаясь согреться. Холода не становилось меньше. Только мысли о Смите, странные, запутанные, могли согревать его, если это вообще можно было назвать теплом. Тем не менее жар окутывал с ног до головы. Интересно, как убить генерала-фельдмаршала прямо в тылу врага, будучи при этом военнопленным?