Я заплачу за ваше счастье.

      Такемичи плачет. Громко. Навзрыд. Он это сделал, он, блядь, смог. Все живы, все, пока, счастливы, и, о господи, пожалуйста, пусть и в будущем все будет так же. Так же тепло, так же уютно, и так же без крови его друзей. Неужели он столь многого просит? Но он уже не может так больше! Уже просто не хватает слез, чтобы плакать по всем скорбям, но, а может ли наш плаксивый герой иначе? Может он не винить себя в их смертях, зная что мог, зная, что может их спасти!       Но да кто его, такого наивного спрашивал? …Ну, если и в этот раз не получилось, то обязательно получится в следующий, да? Он сможет опять начать со старта, он опять побежит в этот марафон, стараясь обогнать судьбу за его спиной, и, черт возьми, рано или поздно у него это получится. Даже если для победы придется продать остатки души и разума, он готов.       Да, получится, но вот только он не учел, что в цепкие, и до безобразия холодные, оставляющие ожоги, мозолистые руки смерти угодит он сам, потому что нечего было подставлять спину. Пхахаха, а чего он еще ожидал? Если он не дал забрать всех, то ему и расплачиваться, все честно, так?       И где-то в подсознании он и соглашается с ними, но, черт возьми, это так несправедливо! Почему?! Почему он смог спасти всех, а его никто не спас?! Где чертов Наото, который не давал ему упасть на рельсы все это время?! Почему в будущем, где все счастливы его нет.? — Потому что так не должно быть, малыш Мичи. Потому что ты спас слишком многих, ты слишком заигрался в бога, а за такое принято наказывать, — перед ним предстал ребенок лет десяти-двенадцати. Сложно было сказать, какого он пола в этой безразмерно большой накидке с капюшоном, закрывающим лицо, — Я девочка, кис, — она лишь посмеивается слегка, поднося к лицу тоненькую руку, покрытую гематомами, и, о боже, Такемичи надеется, что ему мерещится, трупными пятнами, — Зря, — прыскает малышка.       На его вопросительный взгляд она предпочитает промолчать. — И не смотри на меня так, солнышко, — девочка явно злилась, — ты хоть себе представляешь, сколько правил ты нарушил? Ты вмешался в жизненный процесс! В судьбу и время отведенное каждому человеку! Даже мне, богу смерти, такое проворачивать без очень веской причины запрещено, так почему же ты надеялся уйти безнаказанным? — она скалилась, порыкивая. С каждым словом ее тон становился все более недовольным, но стойко тянула улыбку на лице, — Как по мне, я и так достаточно великодушна, просто забирая оставшееся время, отведенное эту телу, не находишь, зайченок? Ведь, если по честному, я должна забрать у тебя в разы больше, хи-хи, — она показала клыки и улыбнулась надменно, — считай, я спишу остальное в счет того, что ты меня повеселил.       Девочка махнула ему рукой и рассеялась, обращаясь туманом из едких миазм, оставляя Ханагаки один на один с собой в этом безграничном черном пространстве.        Он уже думал, что сойдет с ума тут в одиночку, ждя опасности со всех сторон и пытаясь понять, что же его ждет в этом мире после смерти, когда картинка начала со временем прояснятся и он понял, что сейчас он на кладбище.       И, если честно, Такемичи совершенно точно свихнулся, потому что сейчас он хочет увидеть за спиной свою могилу, лишь бы не узнавать, что он не смог кого-то спасти. И, к его счастью, надгробная плита и правда принадлежит ему, чертовому Такемичи Ханагаки, «тому кто спас многих и тому, кому не помог никто» — как там написанно.       Значит все живы? Он очень надеется, что та малышка ему не соврала, или, что еще хуже, просто привиделась. Ведь она сказала, что все живы и главное, что он хочет знать.       Он, уже даже приведением, сорвался с места, совершенно забывая о себе, и побежал искать их. Чтобы увидеть, что они живы, чтобы услышать, как они счастливо смеются, чтобы почувствовать себя дома. Потому что дом там, где его друзья и близкие.       Но стоило пробежать всего ничего, как что-то резкой, невыносимой болью прошлось от самого солнечного сплетения к кончикам пальцев и корням волос, заставляя себя болезнено скулить, скручивась на траве. Это что еще за шутки?! — Кис, я конечно уже поняла, что ты непробиваемый идиот, но чтобы настолько, — жалостливо-насмешливо прохрипел хриплый голос. Точно той девочки, которую он видел какое-то время назад, — а хотя… Можешь не сильно печалится, догадываются лишь единицы, хаха. Если ты отойдешь слишком далеко от тела, к которому в данный момент привязана твоя душа — она рассеется, да так, что о перерождении тебе только и мечтать.       Перерождении? О чем говорит этот психованный ребенок, назвавший себя богом? — Не обзывайся, это неприлично, — учтиво заметил тот же голос. Ханагаки крупно вздрогнул, подумав, что сказал в слух, — боги слышат все, где их упоминают, будь то слова или мысли, — раздраженно пояснила малышка, — И о перерождении, да. После смерти душа может переродиться через определенный промежуток времени в другом теле. У вас это вроде популярная тема для этих, как их там, комиксов ваших, хаха, — на этом девчушка замолчала и, кажется, удалилась, оставляя его на едине с мыслями.