Я заплачу за ваше счастье.

Тишина давила на уши. С момента его «смерти» прошло уже достаточно много времени, чтобы вдоволь наревется со своей судьбы, чтобы порадоваться за, наконец-то, выживших друзей, и даже чтобы понять слова того ребенка, что не появлялась с того самого дня. Он все чаще думал о том, что эта девочка — его галлюцинация, игра воспалённого сознания, что, возможно, все ни в раз не так радужно, что, возможно, он просто настолько хотел услышать о том, что все счастливы, что его мозг придумал эту малышку? Ха-ха, в этом гробовом молчании, что уже даже не шутка, где не с кем поговорить, не у кого узнать, что правда, а что ложь, и, что, черт возьми, происходит на самом деле, он постепенно сходит с ума. И сейчас, когда не было понятно совершенно ничего, ответов на вопросы, начинающихся с банального «все же живы и счастливы» и заканчивая «а где он вообще находится, раз уж мертв» ждать не приходилось. Но, стоило отойти от первого шока, как он осмотрелся и понял одну вещь — на других могилах никого нет, а тот ребенок не приходила, как бы он ее не звал, хотя, казалось бы все должна слышать… Время близилось к шести утра, наконец светало, и с первыми лучами солнца к его могиле пришел человек. И, о боже, как же его не узнать? Это Майки, его Майки. Такой уставший и измотанный, но настоящий, с влажными, живыми глазами. В его руках колокольчики, что он неловко положил на его могилу. -Они напоминают мне твои глаза, — он смеется тихо, совсем надломанно. Упрямо поджимает тонкие губы, сдерживая истерику, и Такемичи не выдерживает. Что-то тянет фантомной болью в области сердца, ему хочется кричать до сорванного голоса, но слезы не идут — у него же нет тела, так откуда ж им взться? Манджиро молчит, молчит болезненно долго. Ханагаки видит — он очень хочет чем-то поделится, да только, видимо, не знает, что сказать. -Прости, — упрямо утирая глаза начнет Сано шепотом, — прости, что не приходил раньше, — он неестественно долго мнеться, кусая губы, — не мог заставить себя поверить, что тебя больше нет, хах, — он усмехнеться устало, откидывая голову назад. -Если бы… Ха! Если бы только не я… — несколько соленых капель сорвались с его рестниц, — ты был бы сейчас жив. Такемичи протягивает руку к его волосам, но она проходит насквозь. До боли закусив губу, он может лишь смотреть, как один из самых дорогих людей сейчас сидит на коленях перед его могилой и заходится в истерике… Но Майки, словно чувствуя, поднимает на него свой зареванный взгляд и смотрит в глаза. Словно и правда видит. А с губ продолжает срываться упрямо: — Прости-и… И становится не по себе. Страшно. Поджав губы, он старается избавится от этого до противного закомого чувства — чувства подступающих слез. Но даже заплакать он не может. Хаха. -Ты не виноват, Майки, так и должно было случится, — это было предопределено с самого начала, черт возьми, — я должен был умереть, и это не зависело от твоих действий. Не вини себя… Зная, что его не услышат, зная, что все сказанное растворится в воздухе, — он не может не сказать. Даже если никто не услышит — он продолжит бороться за их счастье. Не свое. Ведь мертвым это не нужно, да.? Стоя сейчас в паре шагов от своего друга, он ярко ощущал ту неумалимую пропасть разделяющую их. Он видит, но не может коснутся, он слышит, но не может ответить. Черт, это слишком больно. Послышался рев мотора, а после рядом показался Доракен. Со свежесорванными полевыми цветами. Он оставил их рядом с незабудками, которые принес Майки. Голос Рюгуджи вторил словам Такемичи. Сано в этом не виноват, да и Такемичи не хотел бы его слез. Да только почему-то сам кусает губы и смаргивает слезы. Он, черт возьми, обязан Ханагаки жизнью. Они все обязаны. Кен мягко трясет Манджиро за плечи, пытаясь привести в себя. А Такемичи лишь просит: не плачь, я не могу видеть твоих слез, не вини себя — ты не сделал ничего плохого. Но даже он сам не слышит своих слов — все глохнет в ветре. Кен уводит Майки, потому что сам тот идти не в состоянии. А у Ханагаки на душе остаётся неизгладимый след. Как будто паяльником прошлись по оголённым нервам... ​​​