Талисман команды

Что-то с грохотом и лязгом обрушилось на землю. Грубые голоса разделились на хохот и брань, а чей-то особенно звучный перекрыл их командирским выговором. Снова послышался звон и скрежет: перевёрнутое ставили на место, рассыпанное собирали обратно. Заскрипел снег под торопливыми шагами, понеслись перемежающиеся с руганью приказы. Беннет разлепил глаза. Шерсть под щекой смялась, оставив следы на коже; свёрток ткани, служивший подушкой, выбился из-под головы и валялся где-то поодаль. Было тепло, и с улицы доносился запах жареного. Вставать совсем не хотелось. Преодолев сонливость, Беннет перевернулся на спину и озадаченно уставился вверх, где отчётливо прорисованный в сознании потолок его комнаты переживал неожиданные метаморфозы. Туманные обрывки дрёмы окончательно растаяли вместе с бревенчатым перекрытием, преобразившись в свод шатра, провисающий вниз крупными складками. Несколько мгновений в мыслях Беннета царил штиль: как он попал сюда, он не помнил совершенно. Впрочем, куда «сюда», он тоже не мог себе ответить. Поначалу не мог – а затем, точно на зачарованной бумаге, облитой водой, в его памяти начали проступать картинки одна ярче другой. Холодея от ужаса, Беннет вскочил на постели и лихорадочно завертел головой, сопоставляя воспоминания с действительностью. Надежда угасла стремительно: слишком уж многое сходилось. Полог дёрнулся, и в помещение, сосредоточенно оглядываясь, шагнул один из солдат. Сперва его взгляд скользнул мимо, но затем остановился на Беннете, и открытые прорезью маски губы сложились в улыбку. – Ишь ты, ранняя пташка! – хохотнул он. – Думали, ты до вечера проваляешься и так и будешь теперь, это, только по ночам… Тут он углядел что-то среди одеял и обрадованно подобрал. Беннет следил за ним молча, замерев, точно жертва перед хищником. Пальцы, которыми он прижимал одеяло к груди, побелели от напряжения. Казалось, сделай застрельщик хоть шаг в его сторону – его отбросит в дальний угол шатра. Однако, когда застрельщик сделал шаг, Беннета хватило только вжаться спиной в подпорку. Ледяная, она обожгла его между лопаток, но он даже не обратил внимания. Лучше промёрзший металл, чем тёплые, отвратительно тёплые руки. – Вставай давай, – сказал солдат, кивая в сторону выхода. – Обедать садимся. Беннет слабо помотал головой и крепче стиснул в руках одеяло, точно мог оградиться им от неприятеля. – Ты чего? – удивился тот. – Н… н-не голоден, – сипло выдавил Беннет и сам испугался своего голоса. – Не дури, тебе жрать надо, – осадил его застрельщик. – Одни рёбра – вон, вчера всем отрядом пересчитать успели. Ещё свалишься в обморок, и что, откачивать тебя? Подымайся. От этих слов на Беннета накатила тошнота, и он с трудом подавил желание согнуться пополам. Застрельщик ждал, и надо было подняться, привести себя в порядок и пойти следом. Но ноги сделались бескостными, а руки, наоборот, одеревенели. Так что выползти из-под одеяла он смог на чистом усилии воли, а уж оправить одежду и обуться – и вовсе чудом. Конвоир поймал его за плечо и, панибратски приобняв, поволок к костру. Чем ближе они подходили, тем хуже Беннету становилось. От запаха дыма, ещё вчера казавшегося самым сладким из всех, дарующим жизнь и предвещающим спасение, теперь начинало мутить. А когда его подтолкнули к свободному месту между солдатами, он понял, что не в силах сделать ни шагу. Так он и застыл у бревна и простоял бы долго, до следующего утра – но его потянули к себе и усадили рядом. Заставили рухнуть, как марионетку, выпущенную из рук. – Ну что, как настроеньице? – заклинатель, сидевший рядом, обернулся к нему с самой безобидной из улыбок. – Есть, говорит, не хочет, – ответил за Беннета его спутник, усаживаясь поодаль. – Не дело, – подхватили в толпе. Кто-то протянул к дымящемуся котлу миску, в которую тут же щедро плеснули густую ароматную смесь. Порция полагалась пленнику. Беннет тупо уставился на пляшущие масляные пятнышки, окружавшие крупные разваренные куски овощей. Миска грела ладони, поднимавшийся к лицу пар отгонял мороз. Наверное, это было вкусно. Очень вкусно даже: солдаты шутливо сетовали, что добавка не полагалась, и грозились поделить остатки, не дожидаясь опоздавших. Только заставить себя зачерпнуть хотя бы ложку Беннет не мог. Да и вообще шевелиться не мог – как только дышать не забывал? Как же так, думал он. С ним обращаются, будто ничего не произошло. Ни вчерашнего бешенства в глазах, ни смоляно-чёрной, смоляно-вязкой похоти. Привечают, посмеиваются. Точно он им не враг и не невольник. Точно он… свой. – Эй, чего смурной такой? – сидевший справа молотобоец обратился к ему, легонько пихнув под локоть. – Ешь, остынет же. Беннет рассеянно взглянул в его сторону, рассеянно поднёс ложку к губам. Вкуса не почувствовал. Только язык защипало – наверное, варево было ещё горячим. Эти люди, окружавшие его, были ли они вчера… там? Они ведь снимали маски. Лица… почему Беннет не помнил их лиц? И голосов? На него сейчас смотрели все и не смотрел никто – как понять, кто из них? Все ли знали? Пожалуй: он ведь кричал. Так кого же опасаться? Всех? Кого-то – в особенности? Пытаться ли вычислить, пытаться ли запомнить? – Ну ты даёшь, – фыркнул молотобоец. – Первый день, что ли, приключаешься? От одного костра толку мало: не будешь есть горячее, промёрзнешь насквозь. У нас лекарств дефицит, знаешь ли, захвораешь – выхаживать не будем. Он неожиданно расстегнул меховой плащ и стянул его – чтобы набросить на плечи Беннета. А потом, не давая тому опомниться, отобрал миску. – Вон, у тебя уже губы синеют, – сказал он и, помешав, зачерпнул полную ложку. – Глотай. Беннет оторопело послушался и только мгновение спустя спохватился. Что это было? Зачем? – Ай, умница, – похвалил застрельщик и снова погрузил ложку в суп. – Вы чего? – шёпотом пробормотал Беннет, но тот только головой качнул и придвинулся ближе. – Не болтай, ешь. На этот раз Беннет стиснул зубы. Ложка стукнула по губам, несколько капель сорвалось вниз. Молотобоец цокнул языком и надавил сильнее. – Что ты нос воротишь? Не нравится? – Н… нравится, просто… – договорить Беннет не успел: его опять заставили проглотить всё содержимое. – Нравится, так не выделывайся, – сказал застрельщик. Злить его не хотелось. Беннет сломленно опустил глаза – и вновь принял подачку. Было во всём этом что-то неправильное, что-то тревожное и постыдное. Его не трогали, не лезли под рубашку и даже сальных шуточек не отпускали, но… Плащ был тёплым – по-человечески. В этом тепле, в его запахе и размере ощущалась отчётливая принадлежность одному из них. Тяжёлая ткань облепляла, будто была пропитана чем-то склизким и клейким. Наваливалась, давила книзу. Если бы не царапавший кожу мороз, Беннет сбросил бы её с себя. В этой одежде, чужой одежде, он чувствовал себя грязным, запятнанным, липким. Вязким и влажным. Влажными губами он втягивал вязкое месиво и через силу заставлял себя сглатывать, не жуя. Так это кончится быстрее – если не жевать. И если не смотреть в лицо напротив. На нём слишком довольная ухмылка, и за маской слишком сосредоточенный взгляд, и... – ‘он они, – один из солдат лениво махнул ложкой; издалека и впрямь доносились бодрые шаги и голоса, бряцанье оружия, хруст снега. На открытом пространстве вдруг стало тесно. Кто-то повскакивал навстречу товарищам, кто-то, наоборот, вклинился в круг тепла, рукавицы приветственно захлопали по плечам, и фляги закочевали между потрескавшимися губами. Смеха и гомона поприбавилось. Беннет опять ощутил себя лишним. Маг цицинов сбросила под ноги увесистый мешок. Крикнула: – Тащите, бездельники! – и принялась растирать ладони. – Сидят задницы греют, пока честной народ на вершине пашет без продыху! – Так ведь свой черёд отпахали уже, – пробасили в ответ. Маг сплюнула под ноги с видимым презрением. Её сестра по оружию переступила через скамью и, потянувшись за тарелкой, бросила: – Жрать ей кладите. Будто не знаете, какая она, когда голодная. Мы со вчерашнего вечера ни спамши, ни емши. – А чего? Торопились куда? Вас вообще к закату ждали. Вместо ответа маг, стоявшая у мешка, сунула руку за пазуху и вытащила свёрток в платке. Её тут же обступили, и Беннет не успел разглядеть, что она держала. Но по вдохам и возгласам догадался, что это была какая-то ценность. – Да ну врёшь! – застрельщик рядом с ним спешно сунул ему миску и соскочил с бревна. Протиснулся к соратнице, растолкав толпу локтями (Беннет заметил, что её ноша холодно ровно сияла на ладони) и присвистнул: – Он! Я думал, не найдём… Думал, так возвращаться будем. Это что, можно не подниматься больше? – Посыльного вниз отправили, – отозвался мушкетёр из новоприбывших. – Всё, значит, сворачиваемся скоро. – Как нашли-то? Три месяца кукуем посменно – и хоть бы что… – Да там вообще! – маг рассмеялась, звонко и колко, пряча сокровище обратно. – Сотый раз эти руины облизывали, каждый уголок, тут вдруг сволочь эту гильдейскую принесло. Откуда? Как они наши лагеря обошли? Ещё стемнеть успело, мы дальше-то копаться там не планировали. Ну вот, этих оставлять, опять же, нельзя. Схватились. Они там тоже оказались не лыком, значит, шиты, с оружием и всем… Разнесли руины хуже, чем было. А за стеной – ну, которую раскрошило, – проход. Ну и, так сказать, – она триумфально хмыкнула, – кто первый встал… История чудесной находки воодушевила слушателей несказанно. Беннет же прикусил губу, давя подступившую к горлу горечь. Кто эти безымянные, добравшиеся до вершины – такие же безымянные теперь могилы? Или убрались оттуда в целости, не зная, что помогли врагу завершить миссию? Был ли среди них кто-нибудь знакомый? Пошли ли они вверх, потому что из-за обвала не нашли дороги вниз и двинулись в обход? – Развелось этих гильдейских, – проворчал молотобоец и кивнул в его сторону. – Вон у нас один тоже нарисовался посреди ночи – совпадение ли? Болтовня смолкла, и две дюжины глаз уставились на Беннета. По враждебной настороженности во взгляде легко было отличить вернувшихся от здешних. Маг, что успела сесть неподалёку, даже отставила миску и опустила руку к фонарю. Беннет не нашёл в себе сил беспокоиться. Что они, всё-таки решат его пристрелить? Теперь уж вряд ли. Сейчас им объяснят, кто он и что он, и допрос кончится, не начавшись. Поэтому он продолжал сидеть тихо, рассеянно комкая меховой край чужой накидки. – Так, – кивнула маг, стоявшая перед ним. В её тоне слышалось ожидание, и смотрела она без восторга. – Забрёл, потерялся, говорит, – пояснил заклинатель. – Ловушки нам повзрывал. На шпиона не похож, на приключенца похож ещё меньше: у него там в рюкзаке набор для летней прогулочки по округе. Ладно, думаем, пригодится. Надоест – бросим в овраге. Маг сощурилась, окинула Беннета оценивающим взглядом. Видимо, больше всего её заботило, как много он слышал о том, что и где они нашли. И всё же она наконец повела плечом: – Пускай. Если что, в Сумеру заберём, продадим там где-нибудь. Потеряв интерес, она поспешила к соратнице, чтобы не пришлось драться за порцию с остальными членами отряда. Её окликнули, интересуясь, откуда новости про Сумеру, и пока солдаты рассаживались и растаскивали свои вещи по палаткам, заговорили о том, что это слухи снизу. Мол, были посыльные, мол, уже готовят корабли. Ждут возвращения экспедиции с Хребта, и всех отправят кого куда, но в Сумеру нужны будут люди и много, так что половину точно отрядят. Один хохотнул, что погреться было бы неплохо, другой сказал, что везде неплохо, где не проклятые горы. «Если дела гладко пойдут», их отсюда к концу недели спустят – надо только весточки от ребят у погребённой столицы дождаться и посмотреть, что в штабе решат. А так, можно и в Сумеру. Почему бы и не в Сумеру? И никто даже не поднял вопроса о том, продавать ли пленника. Остаток догорающего быстро, как спичка, дня Беннет провёл, бесцельно шатаясь по лагерю. С сумерками холодало, но он готов был продрогнуть насквозь, лишь бы не возвращаться в шатёр. Там всё пахло людьми, там тепло заползало под кожу так, что хотелось её содрать, и там не было угла, где бы он чувствовал себя в безопасности. Иногда он посматривал на багряные отсветы, пачкавшие снег у приоткрытого входа, и мучительно предчувствовал, как придётся лезть обратно в жаркое чрево голодающего чудовища, чтобы провести там ночь. На него не обращали внимания. Он ловил на себе взгляды лишь изредка, и в основном, думалось ему, это были спустившиеся с вершины. Никто не запрещал ему приближаться к палаткам и ящикам с боеприпасами, рассматривать оружие и артефакты. Только не было сомнения в том, что любой неверный шаг будет замечен и пресечён сразу. Он остановился у навеса, под которым за столом возилась маг цицинов. Какая из двух, Беннет не знал: обе носили подбитые мехом голубые пальто, обе прятали лица под масками и головы в капюшонах. Маг, покачиваясь и напевая под нос, перевязывала пучки травы. Рядом с ней высилась горка таких заготовок, а в глубине на косо сколоченных полках грудились склянки, пустые и полные, осколки руды, свёртки и снова травы, травы, травы. Сонные цицины, сложив крылья, облепили тусклый фонарь у её ног. Заметив, что гость не уходит, маг чуть подняла голову и лукаво улыбнулась. – Тоже запах нравится? – хмыкнула она. Никакого запаха Беннет не чувствовал. – Только долго не вдыхай, одурманит. На то они к ней и липнут. Она легонько поддела фонарь носком, но цицины только вяло переползли подальше. – А вы их ей… кормите? – негромко спросил Беннет. Маг отмахнулась: – Заклинаю. С едой они сами разберутся, мне надо, чтоб слушались. Он стоял, переминаясь с ноги на ногу. Не столько от холода, сколько потому, что изнутри его жёг вопрос. Всё-таки, экспедиция… Спросить? Или рассердится. Или, может, соврёт, чтобы его помучить. Или скажет правду, и правда эта Беннета уничтожит. И потом, если он сам отсюда никогда не уйдёт, что ему эти неизвестные? Не расскажет же никому внизу. – Тебе если что надо, так ты говори, – маг прервала свой гудящий напев. Беннет даже не заметил, что она снова начала мурлыкать под нос, пока он раздумывал. – Э-экспедиция… – пробормотал он и, кашлянув, заговорил громче: – Из Гильдии… они п… они там, на вершине… Маг развязала небольшой мешочек и принялась набивать травой. – Не знаю, – бросила она буднично. – Времени не было трупы считать. Да и темно. Может, живы все, может, не все, может, никто. Мы-то сразу в проход бросились. Хотя, конечно, жалко – в другой раз я бы с них посрезала чего… – Чего? – не понял Беннет. – Ногти, волосы… кожи пока хватает, да и хранить её в полевых условиях не с руки, – она как раз развернула один из кульков и вытащила оттуда щепотку чего-то, похожего на ногти. Щепотка отправилась вслед за пучком травы. – Да т-так ведь нельзя! – Беннета передёрнуло, и он уставился на собеседницу в искреннем отвращении. – А инсигнии снимать можно? Значки, там, всякие, нашивки… – Тоже нельзя! – Ну вот, а ваши снимают, – припечатала маг, не отрываясь от работы. Разговор её явно занимал мало. – За всеми такое водится – с поверженного врага отличительный знак забрать. Хранить или хвастаться. Маги в дело пускают. Так, может, и лучше, чем просто на полке в шкатулке держать. Беннет виновато вспомнил, что и у него дома хранился шеврон. Погнутый, с облупленной позолотой и сломанной застёжкой. Бесполезный, если вдуматься, и не такой уж впечатляющий, но Беннет порой засматривался на него подолгу, водя ногтем по чужеземному символу. Но ведь этот-то он нашёл! На дне сундука в глубине подземелья, в котором больше ничего не было – а больше ничего и не было нужно. Он тогда так обрадовался: ещё бы, настоящий отличительный знак Фатуи! У кого такой ещё был? Из его знакомых ни у кого. Было что показать. Нет, это не то же самое. – Настоящая магия – это не ваш поцелуй от Архонта в лобик, – маг между тем накрепко затянула мешочек и символически обвела кончиками пальцев. – Приходится и руки марать, и травиться… – И ч-человечину?.. – дрогнувшими губами прошептал Беннет. Та подняла на него острый, нечитаемый взгляд. И прежде, чем она успела ответить, за спиной у Беннета возник мушкетёр. – Чего ты мне пацанёнка пугаешь? – весело возмутился он. Маг вскинула брови с видом искренней непричастности: сам, дескать, пришёл, сам вопросы задаёт. – Мы там это, в картишки и по маленькой, – сообщил мушкетёр. – За возвращение, а? – Да ну, – махнула рукой маг. – Я эти рожи видеть уже не могу. Да и от пойла мутит – на нём одном, считай, и выживали наверху. Сами там как-нибудь. – Как знаешь, – тот шутливо салютовал и поволок Беннета прочь. Лагерь уже успел сжаться до отдельных островков в свете факелов, и особенно ощутимым мороз стал на подступе к распахнутому входу в шатёр. За пологом шумели. Беннет почувствовал, что против воли замедляет шаг. – Пил когда-нибудь? – мушкетёр этого, кажется, даже не заметил. – Что? – Ну, выпивал? Наливали? – А… – Беннет растерянно попытался припомнить. – Вина немного… – Ну, вина! – фыркнул тот с ехидным снисхождением. – Щас огневодочки тебе плеснём. Внутри уже успели собраться: тепло плясал свет от печки и походных фонарей, на широком подносе расставили стопки и тарелки с закусками, один из солдат тасовал колоду. Как Беннет ни боялся возвращения в замкнутый шатровый круг, наружу расхотелось, едва он переступил порог. Разве что взгляды, которыми его приветствовали, были столь дружелюбными, что захотелось забиться в угол. Но в шатре было людно, и пришлось сесть, где усадили. – За возвращение, – объявил боец, откупоривая бутылку. Содержимое полилось по стопкам, и Беннет с удивлением узнал, что «Огненная вода» вовсе не была ни ало-золотистой, ни вязкой, как магма. Вода и вода – отчего же тогда огненная? Заклинатель протянул ему стаканчик и кивнул, мол, пей. Полезли чокаться, повторяя тост, и Беннет тоже звякнул краешком о соседние, прежде чем, подражая примеру, залпом влить в себя пойло. Язык ошпарило, в глотке пересохло – он со слезами закашлялся, чуть не выронив стопку. Никак не выходило продышаться, и спиртной дух с раскатистым хохотом раскололи ему голову пополам. – Но-но, не плюй! – погрозил пальцем заклинатель. – Это ж жидкое золото, считай, душа наша, богатство. – Во загнул – душа! – рассмеялся мушкетёр и протянул Беннету кусок вяленого мяса. – Закусывай. В первый раз всегда надо. Придя в себя, Беннет пробормотал: – Д-да я… пожалуй, не буду больше. – Нет, дружок, – запротестовали с другого конца. – Уж учиться пора, не маленький. Я к твоим годам пил и не жмурился. Ещё приключенец, видали! Между тем разбились на компании по числу колод, и кто-то возвестил: – Проигравший пьёт! – Ишь! – возмутились остальные. – Никакого интересу тогда! – Кто выиграет, пьёт дважды, – добавил тогда предложивший, и это вполне всех устроило. Раздали карты. Беннету игра была незнакома, и, хотя мушкетёр объяснил правила быстро и просто, они сперва казались неподдающимися пониманию. Но пошёл первый раунд, за ним второй, и кое в чём он разобрался. Какая карта лежала под колодой – такая была козырем. Отбивались и нападали по очереди, остальные подбрасывали, что могли, лишь бы избавиться от карт самим и насолить товарищу. Пить Беннету всё ещё не нравилось, но приходилось, и он задерживал дыхание и старался как можно скорее проглотить, а потом заедал всем, до чего дотягивался. Ему было странно сидеть с фатуи в тесном кружке, слушать их хохот и чертыханья, смеяться и чертыхаться самому. Его спрашивали про экспедиции и Гильдию, и он отвечал честно быстрее, чем успевал подумать. Жаловался. Шутил. Отвлекался от карт и пропускал подлянки. Каким-то образом он остался один на один с мушкетёром, а когда проиграл, тот сказал, что играли на поцелуй. И они целовались. Его кормили с рук. Соседняя компания затянула незнакомую песню. Выходили покурить. Беннету стало очень тоскливо. Застрельщик рассказывал, как они сцепились с хиличурлами, пока были на вершине. Притащили инструмент, наперебой начали бренчать похабные куплеты. Ругали Предвестников. Маг цицинов пришла гаркнуть на них, чтоб заткнулись – за полночь перевалило. Его уронили в мех, и мушкетёр оказался между его ног. Это было даже удобно – лежать, забросив их ему за спину. Голова раскалывалась. Слева ото лба до основания шеи, будто ему пробили череп стрелой. Беннет морщился и старался не двигаться даже случайно, чтобы не делать хуже. Но рука подхватила его под затылок, губы сомкнулись с его губами. Мушкетёр целовал его, и на языке оставался привкус солёной закуски. Сколько же они клали во всё соли. Наверное, потому что там, откуда они родом, было очень тяжело со свежими продуктами. Зато им было привычно на Хребте. Беннет пытался не думать и об этом, потому что мысли сминали воспалённую голову в комок. А потом стало больно внизу, как вчера, и он закричал, забыв, что его всё ещё целуют. – Тихо, ты сильный мальчик, выносливый мальчик, – говорил мушкетёр, двигаясь в нём отрывисто и резко. Его подбородок пересекал косой шрам, оканчивавшийся над краем верхней губы. Он зубасто улыбался, и в тёмных глазах его искрила нежность, которая не была Беннету понятна, когда так болело внутри. Потолок кошмарно пестрел и дрожал, и в голову ввинчивалось сверло – пришлось зажмуриться. Поэтому он понял, что над ним кто-то другой, только когда его придавили к постели с такой силой, что выбило дыхание. Его ноги оказались закинуты на чужие плечи, и толчки почти вертикально вниз, частые-частые, заставили его скулить и царапать руки, упиравшиеся рядом. Под конец бёдра свело; застрельщик хвалил его, что так хорошо сжимается. Его потянули подняться, но он не смог держаться стоя. Все ноги были влажными и скользкими. Он думал, какой он грязный, как нужно будет отмыться завтра. Они все тоже грязные, но где-то же должна быть вода. Он может её подогреть. Надо будет попросить воды. У него так невыносимо болела голова, в чужих руках вело и кружило. Он испугался, что его стошнит – ведь ему спать потом здесь. Надо держаться. Со спины толкались неторопливо и глубоко, едва выходя. Тело наваливалось на него всем весом, грузное и горячее. Обе руки держали его за талию, направляя и не давая отползти. Должно быть, чужого семени в нём было так много, что получалось впускать такой член в себя. Беннет беспомощно хватался за чью-то ладонь. Над его головой раздавался мягкий смех мушкетёра, и пальцы сплетались с его в ответ. Взгляд сфокусировался на чужом колене. Беннет лежал лицом в подстилку, его рукой водили по члену, сжимали податливые пальцы, как требовалось. На языке было солоно. Капли остывали на щеке. В палатке было почти темно. Свет от печки тлел за задвинутым заслоном. Мушкетёр курил, сидя у откинутого наружу полога. Чья-то рука тяжело давила на грудь. Молотобоец храпел так, что Беннет с горечью подумал, что до утра не уснёт. Мушкетёр гладил его по волосам. В палатке было темно.