Комната для дураков

— Знаешь, Бруно, в детстве я мечтал стать таким же, как ты. Камило небрежно бросается словами, будто это ничего не значит. Говорит абсолютно искренне, ничего не скрывая, потому что это чистейшая правда. Одна из немногих правд, в которых он был уверен. Слышать, как Камило плачет — довольно дерьмово. Слышать, как плачет пятилетний Камило — ещё хуже. Бруно бы сказал, что всё началось с этих слёз. Камило вообще был на редкость плаксивым ребёнком, любившим жаться ко взрослым, марая одежды в соплях и слезах. Пеппе и Феликсу их плачущее дитя разбивало сердца, Альма говорила, что им нужно что-то с этим сделать, а Бруно увидел в этом потенциал. Сцена любит эмоциональных людей. В их случае это была комната, в которой Бруно и Камило разыгрывали сценки из книг. В свои пять лет Камило примерил маски индейского вождя, отважного рыцаря, циничного колдуна, одинокого принца, много каких ещё, но была у него одна, самая дорогая маленькому дарованию — маска шута. Которая вросла Камило в плоть и разум. — А я хотел, чтобы ты был лучше меня, Камило. Бруно безутешно винит в случившемся себя. Это он подарил Камило любовь к актёрству. Услужливо нацепил первую масочку, выдал сценарий, изрёк непредусмотрительно: «играй, маленькая звёздочка!». И Камило преданно играл уже десять лет. Играл, играл, играл, а маска всё врастала, как со временем в кожу врастает гипс, и на этой маске твои отпечатки пальцев. Мирабель говорит, что это не твоя вина. Может, оно было и так, но благими намерениями вымощена дорога в ад. — И как? У меня получилось? Разум Камило почти что покинули все воспоминания о том нежном возрасте, когда Бруно давал ему первые уроки актёрского мастерства. Тогда его личность, податливая, как воск, только начинала заявлять о себе, вырисовывая Камило Мадригаля маленькими мазками. Мы приходим в этот мир в зыбкой и неустойчивой форме, зная лишь чувство страха и голода, и с каждым годом приобретаем вид и крепость. От далёкого прошлого остаются лишь самые выдающиеся ощущения, похожие на небольшие очерки. Сколько бы Камило ни обращался к этим очеркам, они ему не поддавались. Были первые абзацы, а за ними словно смытый водой текст. Начало гласило, что Камило должен играть так же хорошо, как это делал Бруно. Здесь Бруно и заканчивался для этой летописи. Всегда «идеал актёрской игры Бруно», но никогда не «дядя Бруно». Камило толком-то ничего о нём и не помнил. Помнил лишь ту искру, которую Бруно зажёг, но десять лет расставания — слишком много, чтобы помнить Бруно, как дядю. Вроде вот он здесь — из плоти и крови, а воспринимается как-то нескладно. Бруно всячески избегает любого зрительного контакта. Смотрит украдкой и тут же отводит взгляд в сторону, будто говорит с чем и кем угодно, кроме Камило. — Мне жаль, Камило. Мне очень, очень жаль. Бруно убеждает себя, что это звучит не слишком жалко и паршиво. Но глаза зеркальны у всех, голос у тебя больно сиплый, и ты замечаешь, как Камило опускает плечи. Видит Бог, Бруно не хочет разрушать эту улыбку, слегка сощуренные глаза и легкие полоски солнечного света по углам мягкой ткани век. И он искренне удивляется, когда Камило ему улыбается. — Не жалей. Камило чеканит эти слова в объятиях солнечных лучей. Так кратко и вкрадчиво, без всякой сентиментальности. Подминает руками одежды, и становится чуть-чуть легче. Такая отстранённость удивительно хорошо прочищает голову. Не то чтобы лечит, но временно обезболивает. Камило годами возводит вокруг себя барьер. А ты не сможешь сквозь него пробиться. — Есть ли что-то, что я мог бы для тебя сделать? У Камило в глазах так и читается: «да, так уже лучше, не вгоняет в такую тоску». Появляется некое подобие заинтересованности, которой так не хватало. Он задумывается ненадолго, ведёт рукой. — На самом деле, можешь. — И что же? Камило откидывается спиной на кресло, так легко и расслабленно, и это, право слово, чудесная картина. — Покажешь мне какую-нибудь из этих твоих постановок с крысами? И Бруно, конечно же, соглашается. Пытливо узнаёт, в каких сюжетах тот заинтересован больше, ставит крошечные декорации, подбирает актёрский состав, и это похоже на начало сюрреалистической комедийной прозы в стихах. Наверное, это была его лучшая пьеса. Бруно понимает это, когда Камило начинает хвататься за живот, смеясь громко-громко, не останавливаясь. Камило не расскажет, что искренне не смеялся уже очень давно, потому что рассмешить шута — нелёгкая задача. Бруно не расскажет, что знал об этом, и именно поэтому готовил несколько разных сценок заранее. Болезненный вой в черепной коробке сменяется штилем, когда Камило, уже в самом конце этой истории, подходит к Бруно поближе, протягивая ладонь. — Не хочешь как-нибудь снова сыграть вместе? Что-то новенькое. Лишь для хорошей постановки. Сам знаешь, для этого нужны два актёра. «Лишь для хорошей постановки» как сглаживание сентиментальной мягкости. «Не торопись с выводами», но и «я не виню тебя». Бруно не может унять дурацкую улыбку.