Твари не ходят в белом

- Бедняжки, заходите скорее, негоже в такую пору по лесу шататься, - радушно приглашает хозяйка, скрипя не только голосом, но и тяжелой прянично-карамельной дверью, что затворяется за двумя несмышлеными гостями. Стелящийся по миндальной крошке туман на миг подпрыгивает и снова оседает наземь. Болиголов, что напоминал взбитую сахарную вату, тут же вытянулся в человеческий рост, вознамерясь охранять калитку. А крапива, в подобии шафрановой соломки, огородила ее забором с другой стороны. Домик охотно впускал подобных посетителей. Но никого не выпускал с той же прытью обратно… Заплутавшие путники жмурят глаза от удовольствия, втягивая пряный аромат: внутри пахнет еще слаще, чем снаружи. Госпожа берет их за руку и, прихрамывая, проводит вглубь домика, неторопливо приговаривая желаемую для слуха чепуху. «Приветливая и ласковая» - идеально поддерживаемый ею образ. Как же ей ловко удавалось его менять! Можно было бы восхититься её умениями и быть плененным искусно выверенной ложью и отточенной игрой. Можно было бы... Но не ему. Ворон с агатовым оперением наклоняет голову чуть вперед, бесстрастно наблюдая за происходящим. Благодетельница усаживает изголодавшихся путников за небольшой столик у приоткрытой каменной печи. Медвяный свет от огнища мягко ложится по контуру её нелепого крючковатого носа, касается бледных, натянутых в улыбке губ. Какая же она лицемерка. Еще издалека учуяла приближение добычи. Чутье ведь у нее тонкое, как у зверя. Объяснимо, ведь ее прародительницей была хитрющая лисица - поганая лживая дрянь. Только мелкие негодники вышли на дорожку к хижине, она уже высокомерно посмеивалась над их глупостью и наивностью. Ее ловкие пальчики в быстрой пляске заскользили по полкам со стеклянными бутылочками - личными сокровищами ведьмы. Каждое снадобье приготовлено исключительно её руками. Над некоторыми она работала не более четверти часа, но другая часть далась с большим трудом. В такие минуты он неотрывно созерцал сосредоточенное лицо, изредка украшенное совсем иной - ядовитой ухмылкой. Она переливала смеси по склянкам, растирала сушеную траву, помешивала варево в старом чугунном котелке, исчерчивала и пятнала чернилами пергамент, куталась в свой кровавый плащ, уходя в дремучий лес за новыми ингредиентами… Но, сколько бы она ни трудилась над зельем, всегда добивалась успеха. Чертовка. Вот и сегодня она постаралась на славу. Стол ломится от щедрых лакомств: имбирное печенье, пряники с розовым марципаном, леденцовая карамель в виде амарантовых петушков, яблочное повидло и кедровые орехи. Детки не задумываясь, принялись за угощения. Знали бы они, из чего эти сласти… Повидло - из прогнившей черной крови, мука для сдобы – из молотых обуглившихся костей, таких же доверчивых, заблудившихся в лесу «деток». Через пару часов от них останутся такие же мелкие косточки. А напоминание о некогда сожженной плоти выветрится в приоткрытое сахарное оконце. Отведав поминальных подношений, одурманенные, они покорно ступали навстречу испепеляющему ужасу абсолютно не сопротивляясь. Жаркие языки пламени впивались в кожу, заглатывали нутро, вырывая из пересохших искусанных губ истошный нечеловеческий вопль. Их зрачки окроплялись багряным цветом перед тем, как почернеть… Казалось, сегодня гости ничем не отличаются от других. Такие же милые и доверчивые детские лица: девчушка с ясными васильковыми глазищами да паренёк с торчащими во все стороны кукурузными лохмами. Ворон переступил лапками, крепче впиваясь коготками в дубовую палицу, на которой сидел. Мальчик перевел взгляд на крупную птицу и на мгновение левый уголок его губ едва заметно приподнялся. И, как показалось, ребенок хотел поприветствовать пернатого чашкой с треклятым маковым молоком, но вовремя остановился, одернув себя. Вкусив блюд, детишки разомлели. Мальчуган зазевался, а девчушка норовила ткнуть носом в пустую миску. Ведьма сильнее приоткрыла створку на печи, и в и без того тёплом помещении стало уже не просто душно, а дурно.

Иди же к свету, исцеляйся, милый. Свет станет избавлением от мук, он будет здесь твоей могилой.

Ведьма плавно затянула дьявольскую колыбель, зазывая гостей шагнуть в сердцевину адового пламени. Ей вторил шепот. Один, второй, третий... множество голосов, будто сами стены и мебель могли говорить, убаюкивали и обещали… обещали желанный сон, покой, умиротворение. Паренек заворожено поднялся из-за стола, подошел к янтарной печи и всмотрелся в большой проем, похожий на раззявленный рот огромного чудовища. Хозяйка протянула ему руку, дабы помочь взобраться на тростниковый стульчик и нырнуть в пекло. Но заносчивый мальчишка вздернул носик, обнажил край острых зубцов и с отнюдь не детской силой толкнул ведьму. Извернувшись и упав на вафельный пол, та чудом не загремела прямо в раскаленное жерло печи. Марево спало, и ведьма чертыхнулась, тряхнув копной нежно розовых волос. Истинный облик стремительно возвращался. Маленькая девочка опрометью вскочила с насиженного места. Запрыгнув на стол, носком башмака брезгливо столкнула объедки. Посудина разбилась на кусочки, изгваздав пол остатками могильной пищи. Паренёк выдернул из разделочной доски нож, подкинул его в руке, примеряясь, и метнул в «помолодевшую» ведьму. Она едва успела выбросить навстречу пыль из заговоренных листьев папоротника и шляпок мухоморов, чтобы создать своеобразный щит от острого орудия. Отвести прямой удар в сердце удалось, но левой рукой пришлось пожертвовать: лезвие по рукоять пробило середину ладони. Колдунье пришлось сцепить зубы, злясь на свою слабость: стерпеть боль не удалось, и она позволила им услышать свой болезненный крик. Одной ногой оттолкнувшись ближе к углу, она сделала три частых, но глубоких вдоха. Вцепилась в рукоятку ножа. Точным движением выдернула его из принявшей на себя удар плоти и тут же, скуля от боли, прижала пострадавшую конечность к груди, баюкая и нашептывая что-то себе под нос. Дети стали бесноваться и плясать, хлопать в ладоши, торжествуя победу, принялись нещадно крушить мебель и разбивать пестрые горшочки, от которых оставались лишь мокрые следы под подошвой сапог. Мальчик раздавил очередной черепок и поднес лучину к печи. Пламя жадно окутало палочку, норовя оставить жгучий поцелуй на подушечках пальцев. Пролитые снадобья горели так же быстро, как и утварь. Тающая глазурь стала медленно сползать со стен, шоколадные капельки на поверхности черепицы резво засеменили вниз, скатываясь и оседая то на бисквитном хворосте, то на мятной соломке. Ведьма прикусила губу, терпеливо наблюдая, как мелкие поганцы портили долгие годы ее труда. Как кропотливо и трепетно приготовленные настойки испарялись, тлели или въедались в теперь уже обычный дощатый пол. Выжидала, пока проворные маленькие ручонки не дойдут до «активных» зелий. Чаровской пыли в кармашке фартука осталось не так много, но ее вполне хватало для того, чтобы защитить одну из баночек от превращения в рыхлую крошку. И она выверила момент идеально: бутылочка с берилловой жидкостью не разбивается. Окутанная защитным заклятьем, та лишь мягко соприкасается с твердой деревянной поверхностью. Ведьма бросается в сторону заветной баночки и не раздумывая отправляет ее в сторону безобразных мелких мразей, шепча под нос слова проклятий. Под ногами детенышей вспыхивает флюоритовый символ. Подобно статуям те замирают в несуразных позах на своих местах, не в силах пошевелиться. Лишь темные зрачки дергаются по кругу как ошалелые, будто это поможет привести в движение плоть. Неподвижный до этого ворон, взмахивает огромными крыльями и вальяжно спускается вниз. Пола касаются уже не коготки на мощных лапах, а человеческие ноги. Обнаженный юноша, хотя скорее мужчина - хоть и выглядел молодо, не стеснялся своей наготы. Но ведьма тут же бросила в него скрученными в клубок рубахой и штанами, безмолвно приказывая одеться. Что, недобро хмыкнув, он всё же выполнил. Он ходил исключительно в черном, будто в убранстве для траура, будто всё, что было у него внутри, он, не дичась, подчеркивал и вываливал наружу. - Спасибо за помощь, - укоризненно произносит Сакура, небрежно забрасывая в огнище упавший с детской ножки лапоток и плотно запирая створку печи на замок. - Я не обязан тебе помогать. - Бушующее в доме пламя ведьма уже погасила, но горьковато-терпкий аромат жженого сахара стоял комом в горле. - Позволь напомнить, что ты - мой фамильяр. Словно капля крови в черненой воде, по антрацитовым глазам клубками распространяется карминовый оттенок. Одно неосторожное слово вскрывает замки на цепи равнодушной доселе сущности. Мужчина припечатывает свою «госпожу» к стене мгновенно, плотной дугой обхватив её шею. - Позволь и мне напомнить, - он буквально вгрызается словами в пульсирующее горло, - я тенгу и мы с тобой кровные враги, рыжая тварь. Рыжей, правда, она уже не была, благодаря настойкам из сока ягод. Но окончательно вымыть ядовитый цвет своей братии не получилось. Глупая мастерица маскировки и перевоплощений наверняка верила, будто это могло скрыть от него ее происхождение. Пальцы до одури хотелось сжать, но он не мог причинить ей вреда. Фамильяр и ведьма, что его призвала, связаны. В первые же секунды их занимательного знакомства Итачи сломал Сакуре ногу. Когда хрупкие кости поддались и треснули под натиском его сильной руки, нога оказалась сломана и у него. Однако боли принесла в разы больше. Своеобразная уловка для того, чтобы фамильяр не мог убить свою хозяйку, а был верным псом и помалкивал, выполняя приказы. В обратном порядке данный придаток к незримому ошейнику не действовал. Тогда эта дурнушка использовала на его лечение всё зелье, не истратив ни капли на себя. А для изготовления нового была необходима пара месяцев и уйма ингредиентов, которые к слову, она смогла собрать только сейчас. Собрать, но не сделать. Вот и хромала впрямь как старуха из-за своей изувеченной ноги. Если бы не проклятие, он бы давно вонзил когти ей в грудь и вытащил из зияющей дыры почти черное от сгустков крови сердце. Его не страшили муки и агония, что ждали до и после смерти. Но зачем бессмысленно умирать, не насладившись возмездием? Нужно лишь освободиться от чар. И убить. Так же легко, как он сделал это с предыдущими «хозяевами». Он и его предки исправно служили семье Учиха в благодарность за помощь в далекие времена. Тогда демоны скрывали свою истинную сущность в людском мире, но и не влачили жалкое существование как сейчас, имели свою иерархию и законы жизни. Его прародитель мог превращаться в демоническую угольного цвета птицу с огромными крыльями и острым клювом благодаря своему вееру. Стоило лишь стукнуть себя им по носу. Обратная же сторона волшебной вещицы могла стереть чудовищный облик, подарить человеческое тело, что не имело необъемлемой силы и регенерации. Облик, в котором тенгу щеголял среди людей, не внушая страха и не устраивая переполох на ярмарках, которые так любил. Облик, в котором каждый узнавал в нем вельможу, что жил уединенно на окраине леса. В один злосчастный день в том самом лесу он нашел попавшую в капкан молодую лисицу - существо низшего сословия их магического мира. Он вылечил девушку, так опрометчиво попавшую в ловушку, словно обычный зверь, дал ей кров и пищу. Отдал своё сердце и назвал женой. Она ни в чем не знала недостатка. Многие ее сородичи могли лишь мечтать о подобной удаче, которую она схватила буквально не за хвост, а за клюв. Так и жили они вместе. Но каждый вечер мужчина превращался в тенгу и улетал в сумрак ночи, возвращаясь лишь к восходу солнца. У высшего демона были свои обязательства, но надоело новобрачной одной вечера коротать. Перед очередным расставанием, пока тенгу не обернулся птицей, с помощью хитрости своей выкрала лисичка веер, что супруг всегда держал при себе во внутреннем кармане. Убежав с драгоценной ношей в лес, переломала девица тонкие деревяшки. Хрустели щепки, падая на сырую землю, а она втаптывала их каблучком, чтобы муж ее их больше не сыскал и подле нее навсегда остался. Воротилась лиска домой да всё руки вытирала. Ей казалось, что взмокли они от усердия, да все никак не могла насухо вытереть. Зайдя в обитель, она обнаружила изломанное, как тот веер, кровоточащее тело хозяина дома. Испугалась она да на руки свои взглянула, что были покрыты такими же брусьяными пятнами, как и те, что расползались на одеяние полумертвого мужа. Забеспокоилась лиска, поджала хвост: «Коль лекаря позову, правду дознают. Меня ж за сие преступление изувечат да убьют». Стало жаль ей себя - молодую и красивую. Невелик шанс, что врачеватель тенгу на ноги поставит, а коль не поправится, как они жить-то будут? Как он позаботится о жене любимой, когда самому помощи надобно? Решила она избавиться от тела мужа, а остальным наврать, что ушел вельможа по глупости своей одинешенек в лес и не воротился более. Видать зверь лесной его сгубил. Еще дышащее тело засыпала она землицею, свалив в яму за домом. А сама, растратив все нажитое супругом имущество, вышла замуж второй раз. Жила припеваючи, да только ручки от крови так отмыть и не смогла. Спустя годы нашел обломки веера молодой юноша, что по лесу гулял. Дождем размыло землю, вот и узрел он кончик ализаринового полотна. Починил он его с желанием продать, ведь вещица небывалой красоты была. Не ведал он тогда, что не простые щепки собирает да сшивает прутики... Так и заполучил будущий зажиточный купец, а нонче обычный крестьянин без роду и племени, сильнейшего из демонов, что в знак своей признательности обещал служить молодому человеку верой и правдой. А веер тот стал гербом клана, напоминая тенгу, кому он клялся. Просьбы подсобить быстро переросли в приказы, и скрепленный обязательствами род тенгу не имел права отказать. Людская душонка зарвавшихся богатеев не знала границ и стала жадна до соблазнов. Всё чаще их желания были пропитаны грязью, похотью, извращенными греховными и мерзкими помыслами. В них не осталось ничего доброго и светлого. И это некогда «белое» они выжигали и в своих подчиненных, что вершили зло не по воле собственной. Итачи не смог долго терпеть подобного, творить бесправие и приближать зажравшихся властью отродий к заветной цели. Он вырезал этот клан. А сам попал в прислужники к ведьме, но не простой… Была она отпрыском той самой гадины, от которой все беды стались. И, видимо, это было наказание за его предательство, за то, что он вздумал за десятки прогнивших жизней сохранить тысячи невинных. - На мне нет этого греха. - С огромным трудом Сакура оторвала от шеи острые когти. - Харуно, кровь моего предка на твоих руках. - Итачи подхватил ее раненую руку, приблизил к ее лицу и сжал, отчего ведьма задергалась, но тут же ослабил хватку, получив в ответ свою порцию боли. Успевшая чуть подсохнуть рана вновь открылась, и теплая жидкость потекла вниз по ладони. - Это только моя кровь! - Глаза лихорадочно заблестели, а по бледным щекам мазнуло румянцем. Ритм сердца участился, отчего она жадно втягивала носом сопрелый воздух. - Вот. - Итачи подтер большим пальцем красное и указал на пятнышко в виде родинки на внутренней стороне ладони. - Это метка предательницы. Кровь тенгу оставила на вашем роду след. Цель моей жизни - уничтожить тебя и твоих сородичей, чтобы успокоить души предков. Насколько я знаю, ты последняя и пока не обзавелась потомством. Сакура вырвала руку и демонстративно потерла запястье, старательно пряча непролитые слезы. Внутри заскребло, но Итачи быстро прогнав это странное чувство, продолжил поддевать сирых и убогих: - И не стыдно тебе со свету сживать деток малых? - Сам же знаешь, не дети они вовсе. - А эти грешники так искусно скрывали свои личины в этих ангельских обличьях. Думаешь, жители деревни погладят тебя за это по голове? Сакура проигнорировала его изречения, принявшись снимать остатки морока с домика. Во славу, ибо нежно-малиновая карамель, что притягивала перевертышей, уже рябила у него в глазах. - Убийства прекратятся, и вряд ли кто-то и дальше будет копаться в этом деле, пытаясь скинуть вину на меня, - монотонно уверила Харуно, наматывая на раненую руку бинт, ведь целительная настойка требовала еще немного времени до готовности, да и предназначалась она для покалеченной и неровно сросшейся из-за постоянной нагрузки ноги. - Ты такая наивная, - раздался короткий смешок. - Они найдут любую зацепку, чтобы прийти по твою душу, и им плевать, сколько добра ты для них сделала. Твой ненаглядный Саске-кун, по чьему образу и подобию ты слепила меня, будет первым, кто опустит горящий факел к соломе под твоими ногами. С этими словами он бросил в сторону девушки взгляд, исполненный лютой ненависти. Ведьма крепче вцепилась в замотанную руку и посмотрела прямо в жгучие глаза своему фамильяру. Ее собственные зрачки расширились настолько, что затмили собой весенний цвет глаз. С трудом проглотив набухший в горле ком, она будто осеклась. Заметно занервничала, забегала глазами и поспешно удалилась во внутренний дворик, вопреки намерению добавить что-то в отместку его язвительным замечаниям. Ему нравилось ее раздражать. С каждым разом всё больше и больше. Он не узнавал себя, ведь не брезговал, как ерохвост, приводить ее в гнев и смятение. Она так живо реагировала на его фразы и поступки, что он сам начинал чувствовать себя живым. Он чувствовал... Итачи поморщился, отгоняя тревожные мысли. Отсутствие достойного объяснения его поведению вызывало лишь раздражение. Разве может ощущать нечто теплое и трепетное пустотелое существо, не наделенное душой и сочувствием? Он растерял все приятные эмоции и добродетель с прошлыми хозяевами. Если что-то и могло переполнять его изнутри, то лишь гнев, ярость, бешенство и желчь. Без веера, что был вручен господину «по прибытии на службу», а впоследствии утерян, Итачи не мог вернуть истинную форму. Но это не изменяло его истинной сущности. Он был падшей тварью, что не знала пощады. Тварью, чьи крылья были укрыты сажей, чьи глаза горели алармистским пламенем. В нем нет ничего святого. К нему нет доверия. Он тот, кому в последнюю очередь стоит доверять свою жизнь. А эта девочка проявляла к нему заботу. Никогда не приказывала и не жгла кожу клеймами за непослушание. А он в ответ лишь глумился над ней. Заставлял плакать. Причинял вред. Ведь это было его обязанностью. Он должен был ее ненавидеть. Презирать. На дух не переносить. Должен. Должен. Но не получалось. И от этого становилось еще поганее. Тошно вспоминать, как суетливо и чересчур горячо он доказывал самому себе, что необъяснимо разгорающиеся в нем чувства к ведьме - нелепость и бессмыслица. Даже сейчас ему было не по себе. Но не только от мыслей. Почуять неладное могла разве что собака или существо, имеющее магический дар, но лишь отлаяв своё, успокоившись и затихнув. Особых сомнений не возникло: в воздухе витали пары зелья, что стимулировали плотское влечение. Нельзя было спутать эти легкие отголоски толченой хвои. Он помнил, когда ведьма варила это ужасное снадобье, то тщательно закрывала нос, чтобы не нанюхаться и не течь, как последняя сука. Да, от некоторых варев был дурной эффект. Итачи не ошибся. На полке отсутствовала злополучная баночка, по всей видимости, разбитая нечистью во время погрома. С каждым глотком воздуха, приятно пропахшего цветами и треклятой травой, всё больше вело голову. Наверное, он тоже надышался впрок. Хорошо, что демон не был подвержен сладкому яду. Его разум мог лишь немного помутнеть. А вот человеческий... Перед выходом лежала нижняя сорочка. Он сжал пальцы на льняной ткани. Принюхался. Прищурил от удовольствия глаза. Даже она впитала в себя аромат. В сочетании с личным запахом кожи смесь была на редкость потрясающей. Недолго думая, Итачи толкнул тисовую дверь, что до этого была заперта на щеколду. Но какие могут быть преграды перед высшим демоном? Сакура растирала пальцами голые плечи и подрагивала, сидя в горячем источнике, бортик которого выделялся замшелыми камешками. Прудик был таким же тёмным, как небо над ним, а в легкой ряби вод морщилось девичье отражение. Земля была покрыта легкой изморозью, а на травинках виднелся морозный пушок. В их края уже надвигались безжалостные холода. В голове у Итачи промелькнула мысль, что надо бы проверить количество поленьев на зиму. Появление незваного гостя нарушило хрупкий баланс: влажные плечи, покрытые бледно голубым сиянием луны, дрогнули, стоило ему приоткрыть дверь на заднем дворике. - Уйди вон! - Сакура бросила взгляд из-под ресниц, словно не прогоняла, а пыталась соблазнить. Глаза ее блестели черным янтарем: зрачки, затуманенные пороком, поглотили половину радужки. - У меня есть встречное предложение. Почему бы мне не остаться? - лукаво улыбнувшись, Итачи в два движения приблизился к краю источника и присел на корточки у маленького бассейна. От пара над водой веяло жаром. Он демонстративно медленно, не сводя с девушки глаз, залез в офуро, даже не сняв одеяния. Он всегда пренебрегал правилами, когда следует обнажиться, а когда прикрыть красивое нагое тело. Горячая вода обожгла прохладную кожу. Он подплыл ближе, что позволило рассмотреть встрепенувшуюся и замершую ведьму. Маленькая шалость удалась. Губы ее пылали яркими рубинами, словно она нанесла на них краску. Щёки покрылись румянцем от пара и зелья, а влажные волосы завились у шеи и висков. Она испуганно и жадно задышала ртом, когда Итачи впился ногтями в ее тонкое запястье. Бинт на ушибленной руке промок и размотался, оседая на песчаное дно. Маленькая мышка позволит хищнику многое, ведь сейчас ее тело желало вкусить плотских утех, и ничего более ее разум не трогало. Харуно обстоятельно и неторопливо собрала кончиком языка капли с влажной кожи над губой. Распаренная, опьяненная дурманом, она была весьма лакомым кусочком. Запретным и соблазнительным. Нужно было поставить ее на колени и выдрать, как последнюю суку, пока не начнет молить остановиться или же вгонять член сильнее - не важно. Наслаждаться, как маковый цвет окрасит ее щеки. Наблюдать, как ее уста сладко растянутся вокруг горячего ствола и как блестящая влага соберется в уголках пухлых губ. Итачи тряхнул волосами - не стоит отпускать контроль. Видать, эта вонючая травяная дрянь и ему хорошенько въелась в мозг. Он мажет большим пальцем по косточке на запястье, которое всё ещё удерживал, а после резко разворачивает ведьму за плечи, отчего Сакура охает и кладет руки на каменную кладку. Ей явно не нравится идея быть вжатой в бортик, но его напору трудно противостоять. В горло набивается вязкий жар, когда он касается кончиками пальцев ее спины. Сакура дергается словно от боли. Вся ее спина исполосована длинными тонкими шрамами. Бледными, судя по всему, лишь на коже, но не в памяти. Откуда они и почему ведьма их не излечила, у Итачи не предоставлялось возможности спросить, но девчушка явно пережила нечто ужасное. Насколько он знал, она лишилась родителей, будучи совсем маленькой, и воспитывала ее сестра матери, скончавшаяся два с лишним года назад. На девичьем лбу выступили крошечные капельки пота. Харуно уперлась им в изгиб локтя, вытирая. Дурман почти завладел её сознанием. Итачи обхватил девушку под животом и надавил на спину, ставя в ещё более развратную позу. Ногти впились в бедра, подняли почти на носочки, вздергивая круглые ягодицы над поверхностью воды. Сакура коротко вскрикнула и прижала ухо к плечу, с которого капли воды медленно скатывались к копчику. Ночной воздух холодил влажную кожу. Его ненавистная ведьма была сейчас такой слабой и покладистой. Поддавшись искушению, длинные мужские пальцы рьяно смяли сочную половинку, оставляя на ней вишневые следы. Кожа здесь была очень мягкой, разгоряченной, ягодного оттенка. Хотелось оставить на ней звонкий шлепок, а на лопатке запечатлеть болезненный поцелуй. Неровный вдох через нос - ладони жадно очерчивают бока, спину, раздвигают напряженные бедра. В ушах набатом раздается быстрое биение сердца. Лицо стремительно покрывает гранатовая краска. Сакура крепко закусывает губу, цепляется непослушными руками за скользкий бортик офуро. Чертово зелье! Нет сил ему сопротивляться. Оно добротное - она знает, сама готовила. Все чувства обострились. Появилось желание трогать себя там, где раньше до чертиков позорно было даже подумать. Сакура переминается с ноги на ногу, дрожа всем телом. Итачи отрывает ее руку от края и два собственных пальца оказываются в ее же рту. Проклятый демон крепко держит, вынуждая облизывать их языком, смачивать слюной в такт движению, не имея возможности убрать, и лишь невнятно поскуливать вместо того, чтобы костерить нахала на чем свет стоит. Приходится покладисто иметь себя в рот по чьему-то поганому велению. Руку с мокрыми пальцами забирают и заводят ей за спину. Опускают к ложбинке между ягодиц, кружат мимо одной дырочки и скользят ниже, туда, где было особенно горячо. Капля пота проходит по виску, когда подушечки цепляют края неласканного, просяще сжимающегося отверстия. Благодаря парам настойки мышцы здесь были расслабленными и охотно поддавались, поэтому, надавив, покорное нутро легко раздвинулось. Фаланга вошла внутрь по скопившейся смазке, приятно чавкнув по влаге и не встретив почти никакого сопротивления. Стенки обхватили нежно, но плотно, словно тело жаждало этого касания. Сакура еле слышно застонала, опуская в воду плечи и порочно прогибаясь в спине. - Как же это пьяняще, когда ты никуда не можешь деться от меня, ничего не можешь поделать. - Пальцы нащупали затвердевший бугорок, сжали, вдавили, оттянули вниз. Стон перешёл в полуплач-полувсрик, и от этих звуков сводило в паху. Вернув ладонь обратно на бёдра, Итачи шире развёл ей ноги, проталкивая палец глубже и наслаждаясь покорностью мышц. Понимание, что он может трахать ее такой, загнанной в угол, отдалось по телу отдельной волной наслаждения. Вода плескалась от движения рук, что вынуждали напрягать живот и ноги, кусать внутренние стороны щек, сгребать в кулак мелкие камушки, оставляя под ногтями землю. Сладко. Терпко. Удивительно. Второй ее палец толкнули внутрь, отчего натяжение и теснота стали одуряющими, кружащим голову хмелем, застрявшим в горле необъятным вожделением и жаждой. Края ее растревоженной плоти покраснели от трения, которое, наверняка, причиняло ей и боль, и удовольствие. Тонкие пальчики скребли гладкую поверхность камней, пока он вбивался пальцами второй руки с каждым разом всё глубже, дальше, туда, где тело сладко тает от наслаждения. Сакура выдохнула и запрокинула голову, схватила воздух раскрытым ртом, как рыба, выброшенная на берег, молящая о глотке воды. Зрачки давно перестали фокусироваться. По позвоночнику с каждым толчком пальцев пробегал огонь. Она выгибалась над водой от острых, разрывающих нутро ощущений: - Са... Са-а... а... - Нет. - Тенгу накрывает ее рот ладонью, зажав. Нечто тёмное, необузданное поднимает голову изнутри. Ярость и животное желание присвоить, подчинить, проникнуть под кожу захлестывает с головой. - Кончишь с моим именем на губах. - Пусть и тем, что она сама дала ему. Наверное, использовала кровь этого милого зверька, надеясь на покладистого подопечного. Его отчего-то взбесило режущее слух имя, к счастью, не успевшее сорваться с ее искусанных губ. Он знал, кому она отдала свои мысли и кому желала бы отдать своё тело. Но сейчас именно он руководил получаемым ею удовольствием. Хотя мог бы позаботиться только о своем. Он сжал пальцы в мокрых прядях на затылке и потянул, словно она была не хозяйкой, а дешёвой шлюхой. Из воды показалась порозовевшая грудь и малиновые соски, словно ягоды шиповника, притягивающие взгляд и желавшие, чтобы их сорвали. Сакура мелко дрожала в его руках, ёрзала, изгибалась, жалобно запрокидывала голову назад под натиском сильных и неумолимых рук, что крепко зарылись в кремово-бальзаминовые волосы на макушке. Теперь он трахал резко и безжалостно, не заботясь о комфорте. От такой хватки на коже точно останутся отпечатки, пусть сейчас она и не чувствует боли, полностью отдаваясь ощущениям, накапливающимся внизу живота. Она почти что захлебывалась и барахталась на волне сладкого трепета. Итачи отпустил мягкие пряди и скользнул рукой вниз по животу, нащупывая влажную горошину. В какой-то момент Харуно всхлипнула, словно звала на помощь, и затихла, загнанно дыша. Ее крики, пожалуй, слышала вся деревня, домики которой начинались дальше по склону. Селяне могли подумать, что это воет какое-то сгинувшее животное, пока его тушка трепыхалась в острых клыках ярого хищника. По сути, так и было. А затем наступила обескураживающая тишина, которую нарушил тихий шепот: - Са..а...мо...влюбленный...чван… ливый дурак. *** Итачи осторожно уложил обессилевшее тело хозяйки на сбитую солому, служившую кроватью и укрытую одним лишь ситцевым покрывалом. Он поправил спутанные розовые волосы, задержав пальцы дольше положенного у шеи. Невесомо провел. Как странно… Он хотел поиздеваться над этой рыжей бестией, а сам… сам и не коснулся её так, как мог. Так, как желал. Так, как следовало бы. Хотелось бы сказать, что он брезгует ею, той, чьи руки покрыты бесчестием и позором, но это не так. Зачем врать самому себе. Она была достаточно привлекательной женщиной. Возможно, он душегуб, но не насильник… Хватило того, что он служил такому человеку, и уподобиться ему точно не собирался. Но и другое, тихо зовущее, неразгаданное, но, несомненно, важное чувство коробило. В очередной раз задумываясь над вопросом, кем же эта девчонка стала для него за эти годы, Итачи неосознанно ушел в себя. Столько времени рядом. Привязанный к ней, запертый в человеческом теле, скованный рунами... Первое время он жил с вполне понятной целью - убить поганку, лисье отродье, заклятого врага и, конечно же, освободиться. Потом к этому приплелось желание охмурить ведьму, заставить ее лично порвать узы. Но она оказалась куда умнее, чем можно было предположить. Он и не заметил, как быстро она сама оплела своими чарами его сердце. И снова непонимание. Кто она для него? Почему стремление ее защищать уже выходит за те рамки, которые жгли кожу печатью принадлежности, были для него обязательными, как для фамильяра? Почему приходится противостоять зову своей сущности, своего долга? Итачи вновь смотрит на Сакуру: волосы кварцевым пологом окутывают подушку, ресницы трепещут словно она боролась с навеянным сном. Он поддается необъяснимому порыву: переплетает их пальцы, любуясь ее маленькой ладошкой. Понимает, что безграничная нежность, греющая его исковерканную душу, не имеет ничего общего с первоначальным желанием навредить. Хотелось обнять, до боли сжать ее в объятиях и просто уснуть. Не отдавать. Тенгу грустно усмехнулся. Ну, что за ирония? Он проклят не только ведьмой, но и всеми Богами и Дьяволами? Он тот, кто желает ей смерти. Тот, кто должен беречь ее жизнь. Они ближе, чем родные, их неприязнь сильнее, чем у противников. Их узы крепче уз дружбы и любви. Потому что у любви есть тенденция превращаться в привычку и заканчиваться, а их связь крепнет год от года. Он знал, если она решится когда-то покинуть любое из дорогих ее сердцу мест, любого из дорогих ее сердцу людей, именно он будет тем, кто обязательно будет ее сопровождать. Куда бы она ни пошла. Хоть в рай, хоть в преисподнюю. *** Ведьму пришлось грубо тряхнуть за плечи, вырывая из сна. Покой неожиданно закончился. - Просыпайся. Уходим. - Что с-случилось? - Она даже толком не проснулась, разморенная блаженной негой и теплой водицей. Харуно облизала пересохшие губы и томно уставилась на нависшего над ней демона. В теле всё ещё чувствовалась ломота, отголоски былого желания, а также запоздалое смущение. Рука потянулась к тумбе, нащупывая лампаду. Тусклый огонек замерехтел в стеклянном сосуде. Итачи спешно складывал в торбу записи, самые ценные баночки с зельем и драгоценные травы, которые он выбирал среди всех безошибочно, прекрасно зная цену каждой вещи в этом доме. В неясном свете мелькали его испачканные в крови руки. Сакура не задавала вопросов, лишь схватила подготовленную для такой ситуации сумку. В ней находилось заранее приготовленное белье, сменная одежда, сушки, вяленое мясо и мешочек с медяками да серебром, которые она копила все годы. Они покидали свое жилище так поспешно, что даже не успели загасить печь: из дымохода все еще тянулась сизая полоса дыма. Когда Харуно выбежала за порог вслед за Итачи, то тут же уткнулась носом в его широкую спину. Напряжение фамильяра чувствовалось особенно остро, током пробегало по волоскам, мурашками по коже. Выглянув из-за его надежного плеча, она обнаружила на траве три трупа с вывернутыми шейными позвонками. Судя по одёжке эти люди - деревенские. Но почему они хотели навредить ей? Со стороны дороги послышалась нешуточная шумиха, как у торговых лавок. К дому стремительно приближался недовольный люд с вилами в руках. - Вот они! Вот! - Прыгал впереди всех негораздок в хлопковой мальвовой рубахе. - Они учинили убийство! Еле ноги унес! - Судить ее! - поддакнул очередной пресноплюй. - Из-за тебя, сиротка, беды в деревне! То скот хворает, то люди мрут. - Мало тебе зверья лесного, душегубка! - Хватайте эту поганку! Люди тараторили без умолку, подступая ближе и направляя острые зубья орудий в сторону обвиняемых. Итачи толкнул свою подопечную дальше за спину. Сунув торбу в руки, прорычал, чтобы не высовывалась и бежала при первой же возможности. Из его пальцев выросли черный когти, вульфенитом блеснуло по кромке зрачка. Селяне притормозили, завидев несвойственные человеку метаморфозы. - Да это сам дьявол! - Поднял поседевшую голову наблюдательный «проповедник» и суеверно сплюнул. - Приспешник ведьмы! По толпе прошлись шепотки, но никто не осмеливался полезть в драку с нечистью, все лишь таращили перепуганные глазенки. - Черт бы их побрал! - Пара фуфлыг дали деру от беса во плоти. - Чего же вы ждете? - поинтересовался спокойный мужской голос с долей насмешки у тех, кто еще не успел разбежаться. - Хватайте ведьму. Итачи присмотрелся, выискивая говорящего смельчака. А когда нашел, недобро хмыкнул, бегло посмотрев на Сакуру. Ее кумир во всей красе, как он и предсказывал, подначивал толпу расправиться с ней. - Да он вон какой детина! Еще и дьявол! - Это он убил наших! - Горящие злобой маленькие глазёнки очередного баламошки прошлись до самых пят по складному телу фамильяра. - Трусишки, - порицал Саске, - ваша забота - убогая сиротка. А с этим, - он сделал акцент, пропитанный враждебным тоном, - я сам разберусь. Кто-то все же послушал незамысловатые речи самопровозглашенного лидера и бросился нападать. Итачи приготовился к атаке, вскинув кисть с острыми, заточенными когтями. Всполох кармина, окруженного белилом, мгновенно поглотил всё его внимание до того, как он сумел пробить чью-то грудину или голову насквозь. Конечности налились свинцом. Тенгу не мог пошевелить даже пальцем. Только зрачки его сфокусировались на одной точке, одной вещи, что подобно кленовому листочку вращалась волчком в руках напыщенного юнца. Веер Тенгу. Его сила и его проклятие. Откуда он у этого?.. Чёрт! Значит, этот негодяй потомок Учиха? Демон желал бы схватиться за голову, но не мог. Много лет назад, когда он понял, что по какой-то случайности хозяин лишился власти над ним, а именно заветного веера, то поспешил избавиться от всех представителей проклятого клана, кроме одного. Ребенка. Мальчика. Наследника. Как он мог тронуть дитя? Его щеки, руки, одежда, его губы были перепачканы железистой кровью, когда он вошел во внутренние покои. Что-то дрогнуло в тенгу, когда спящий мальчуган вжимался щеками в тряпичного тигра, не ведая того, что случилось с его родней. Маленький Учиха - невинное создание, витающее в царстве снов, - не заслуживал смерти. В своей жизни он ещё не сделал ничего плохого. Зачем же ему отвечать за взрослые проступки и их алчность? Итачи решил, что достаточно. Малыш не запятнал душу, как его родные, и смог бы вырасти достойным человеком. Видимо, не сложилось. Свою собственность демон так и не нашел. А она была совсем рядом. - Сразу и не разглядеть в тебе демона, что служит ведьме, но по счастливой случайности я заприметил тебя то в облике птаха, то в человечьем, вместе с этой нищебродкой, что плелась на базар. Так и раскрыли мы ваши злодеяния и обман. Кто донес церкви о нечестивых и настращал селян не имело значения, и Итачи понимал, что вся речь прохвоста была лишь показной - для доверчивого людского слуха. У этого хитреца не было силы, что могла бы распознать в нем демона. А на людях Итачи никогда не обращался. В гиацинтовых глазах, так похожих на его, плескался триумф, а мозолистая рука поглаживала палочку веера, будто говоря: «Новая личина тебя не скроет, эта вещица всегда тебя найдет». Харуно не теряла времени. Понимая, что защитить ее фамильяр не сможет, она выудила с днища сумки склянки с зельем и пустила их в ход. Двое мужчин уснули мертвецким сном, а еще один, крича в приступе, стал сдирать с себя одежду, будто норовил с кожей содрать. - У нее колдовство черное, как нам с ней совладать? - забеспокоились селяне, на рожон бросаться никто не желал. Своя шкурка дорога. - Демон, - буквально выплюнув слово, гневно прищурился Саске. - Переломай ей ручонки, чтобы больше неповадно было чародействовать. Парень махнул веером, как красной тряпкой перед быком, гипнотизируя и заставляя подчиниться своей воле. Колдовской предмет переливался красными оттенками, захватывал всё больше пространства, сливался в огромное полотнище перед глазами. Тенгу предстал в образе безвольной марионетки, безынициативной и приходящей в движение под управлением чужих рук. Он видел страх, скорбь и отчаянье в глазах Сакуры. Но не за себя, а за него. Она снова пеклась о его судьбе, глупышка. Демон внутри тенгу изнывал, выворачивался наизнанку, рвался и бился, как птица в силке. Он сжал кулаки так, что побелели костяшки, а длинные когти прорвали плоть. Кровь тонкими струйками бежала по пальцам, будто сок раздавленных сочных ягоды калины. На девичьем лице не было ужаса, когда демон оказался достаточно близко. Наверное, если бы он заливал яд ей в глотку, она бы так же смиренно принимала эту казнь. Он не запомнил, что отразилось в чайных глазах, когда его пальцы коснулись ее холодных рук. Всё, что он чувствовал - это уколы сильнейшей боли в собственных запястьях, надломленный хруст, возможно, ее крик. Легкие сжались, не пропуская воздуха. А на сердце загорчило сильнее, чем полынь на языке. - Забирайте девку и проводите ритуал. А с этим у меня свои старые счеты. И дружков забирайте. Наш разговор не для посторонних ушей, - Учиха отчеканил каждое слово, ни капли не сочувствуя и не переживая за дальнейшую судьбу ведьмы или мертвых односельчан. Потому что такой человек не может испытывать ни к кому и ни к чему жалости. Когда Сакуру забирали, в голове у Итачи мелькнула картинка: потертая, потрескавшаяся от давности, но до боли в глазах не отличающаяся от нынешней. Жуткое чувство охватило сознание, набегая невидимыми, колючими, как терновый куст, волнами - в него прорывалось всё больше воспоминаний. Итачи упал на колени и стал шарить когтистыми пальцами по земле, ощупывая и словно моля помочь скрыться от правды. В памяти воссоздался чудовищный отрывок былой жизни. Похожая на Харуно девушка пыталась его спасти. А он - защитить её от извращенца-даймё, что прознал, где прячут диковинную лисицу. Ее отобрали, а его избили до полусмерти, забрав веер, что он сам вложил в руки отребью во спасение возлюбленной. Она плакала и гладила его лицо, прося выжить, когда прислужники господина утаскивали ее от медленно умирающего тела. Всё, что он успел - провести окровавленными губами по ее ладони, оставляя метку, чтобы найти любимую в следующей жизни. Но следующей было не дано. Он первый и единственный тенгу, годами служивший семье Учиха. - Что за взгляд безумца? Совсем ополоумел от горя? - надменный голос прошёлся шершавым гвоздем по затылку, возвращая в реальность. - Это… всё вы… всё ваш треклятый клан! - К тебе как-никак память вернулась? Надо же! А ведь мне еще с малку рассказывали, что мой прапрадед лично подтер да подкрутил тебе мозги, чтобы не артачился. Я было думал, что ты припомнил всё еще тогда… Когда беспощадно лишил жизни всех моих родных! Тогда почему же? Решил, что зазнавшемуся беспородному псу пора сорваться с цепи? Если бы Саске знал, чем обернется его детская выходка - украсть у отца ненавистную побрякушку. Но тогда веер манил и притягивал своей властью, запретными дарами. А этот брыдлый выродок еще и нашел дотошную мерзавку, что умудрилась переродиться. Демон рассчитывал, что осиротевший ребенок даст ему жить долго и счастливо с той дрянью, от которой все беды? Нет, он устроит ему кромешный ад и будет упиваться предсмертными муками. О, с каким наслажденьем, он растопчет мелкого вороненка! С каким блаженством станет слушать, как трещат его кости, а кровь оставляет следы на подошве сапог - редчайшем полотне под умелым росчерком кисти. - А знаешь, что было потом? Когда ты лизал ботинки моему предку и отбивал поклоны по десять раз на дню? - юноша по-змеиному прищурил казавшиеся в полумраке смоляно-мореновыми глаза. - Сперва твоей ненаглядной вдоволь насладился глава моего клана, а потом отдал знатным господам на забаву, чтобы заручиться их поддержкой и заключить пару выгодных сделок. У многих были весьма специфические вкусы в любовных игрищах, так что игрушка вскоре сломалась и ее выбросили на улицу. И поверь, в самых грязных подворотнях за кусок хлеба ее драли не меньше, чем в элитных домах. А когда даже самые низшие крысы брезговали измазаться об ее оскверненное и залитое семенем тело, она сдохла в тех самых закоулках от холода и голода! - Заткнись, тварь! - Тенгу рефлекторно дернулся вперёд. - Самая настоящая тварь здесь - ты. Тебе давно пора показать твое место. И этой ведьме. Скоро ее постигнет незавидная участь, особо не отличающаяся от ее прошлой жизни. Весьма прискорбно, - притворно-горестно посочувствовал Учиха и тут же добавил, что такие как они другого не заслуживают. Итачи хотел свернуть ему шею, как и тем бедолагам, что попались ему под руку во время спланированного нападения на их дом. Но сила веера не давала ему такой привилегии. Сейчас он бы даже пожелал стать фамильяром этой зарвавшейся мрази, чтобы содрать кожу с его костей и отдать псам шелудивым, а потом гореть в адовом пламени, но с улыбкой на тонких устах. Он бы принял эту кару, лишь бы избавить мир от сукина сына. Однако сила, что сейчас воздействовала на него, как на пленника, имела иной характер. Подчиняла, крушила волю, завладевала разумом и телом. Чертов веер являлся залогом того, что демон не мог причинить боль хозяину, как бы этого ни желал. - Вот видишь, ты ничего не сможешь сделать. Ты лишь грязь под моими сапогами. - Вижу… вот именно, что вижу… Итачи разразился истошным хохотом, будто окончательно тронулся умом. Лицо юнца за секунду мертвецки побледнело, а тело заполнило тревогой: ловкие руки тенгу не щадили своих собственных глаз. Раздирали веки, нанося увечья глазницам. Это было единственно верное решение, так неожиданно представшее прямо перед носом. Теперь гаденыш не сможет им управлять. Саске и дернуться не успел, как тенгу с кровавыми пятнами вместо глаз вырвал из его рук свой веер и приложил серизовое полотно к кончику носа. Нутро зверя радостно заурчало, сменяя ипостась. Из спины выросли широкие крылья, укрытые аспидными перьями с жесткой щетиной. Появился острый изогнутый клюв с ониксовой поверхностью и тауповым кончиком. Ноги превратились в грузные лапы, ударом которых можно было легко раскрошить череп буйвола, руки вытянулись и теперь сдавливали горло последнему отпрыску Учиха. - Говори, куда забрали Сакуру? - Исчадие ада, никчемное, ничтож… - во весь голос заорал Саске, но тотчас сжался, словно мышь перед огромным зверем. Когти грозили грубо продырявить, оставить глубокие борозды, а после распотрошить его горло. Упрямец показательно стиснул губы. - Если ты не скажешь, я всё равно найду её. Но прежде подвешу тебя за патлы на самую высокую ветвь в этом лесу и выдерну язык, чтобы никто не смог тебя ни услышать, ни достать, - плотоядная улыбка тронула жёсткие губы. - Будешь болтаться как мешок картошки, истекая кровью и без возможности освободиться. Будешь умирать долгой, голодной, мучительной смертью. Или я могу пощадить тебя, если ты ответишь на мой вопрос, но знай, - острые, как бритва отростки вонзились в покатое плечо, - я в любом случае вырву тебе эту самую руку, которой ты отдал приказ покалечить ведьму. Выбор за тобой. *** Ее ноги волочились по земле, потому что быстро идти она не могла, да и не собиралась, оттого её тянули под руки два дюжих селянина. Впереди по слабо проторенной тропке в гущу леса шли трое проводников освещая путь самодельными факелами. Двое замыкали процессию. Ведьму привяжут к столбу и сожгут. Сакура мотнула головой, прогоняя догадки, протолкнула обратно подступившую тошноту и снова попыталась вырваться, ещё слабо представляя, что именно с покалеченной ногой и руками она могла бы сделать против семи здоровенных мужиков. Сердце еще трепыхалось, не веря, отторгая очевидное, пока ее руки и ноги привязывали к камню, на котором предусмотрительно были вбиты металлические колья. Сбежать без чьей-либо помощи теперь не было возможным. Один из ее провожатых бесцеремонно задрал плащ вместе с юбкой, оголяя девичьи ягодицы всем на загляденье. Хохотнув, сдавил ее переломанные руки, которым и без того причиняла боль кручёная веревка. Кровь выступила сильнее, скопилась бусинками и потекла к локтю. Харуно сжала зубы, пытаясь сдержать болезненные стоны. Гогочущий мужчина, не переставая смаковать чужой страх и бессилие, размазывал ее кровь по голым ягодицам и бедрам, явно потешаясь и ликуя своей выходке. Сально и предвкушающе улыбнувшись, он поспешил убраться вместе с остальными, оставив ведьму одну. Сакура перестала уповать на их милосердие, когда совсем рядом хрустнула ветвь и из чащи леса показалась длинная морда цвета жженой копоти с острыми ушами и мощным мохнатым телом больше человечьего. Страшные поверья о чудище, живущем в лесу за рекой, что требовало как дань, а порой и само крало, маленьких девочек, осмелившихся сунуться в его владения, гуляли по всем деревням в округе. «Волчьей свадьбой» пугали самых непослушных, обещая оставить в лесу. Сакура воспринимала предание как враки и легенду, которой деток пугали, нежели как реальность. Да и не гуляла она никогда в этой местности, довольствуясь тем, что росло в лесу, окружавшем ее хатку. Но то, что вышло из лесу, явно не было человеком. А она еще в призывно алом плаще как смачное подношение дикому волку! Он обглодает её до костей! Зверь приблизился, прошелся вокруг сжавшейся в комок «дани», осматривая и помахивая хвостом из стороны в сторону. От твари несло промозглой псиной. Из пасти капала слюна. Сакура поняла, что ничего, кроме инстинктов, у зверя нет, когда когтистая лапа опустилась на спину. Зверь обдал бедра жадным дыханием. Шершавый язык заскользил туда-сюда по ногам и промежности, слизывая сладкую кровь, а после юркнул им внутрь. Сакура изумленно распахнула глаза, осмыслив ужасное: есть ее не планировали. По крайней мере, сперва. Тварь определила в ней самку, с которой дозволено сношаться и вязать, непременно растерзав в процессе. Девушка не стала сдерживать рвущуюся истерику и мандраж, затрепыхалась, что есть мочи, пытаясь из последних сил вырваться, что, очевидно, зверю не понравилось, и он зло зарычал. Ветки туи лихорадочно затряслись, и из лесу, возможно, на волчий рык, сбежались твари разной степени уродливости, явно ждущие то ли зрелищ, то ли своей очереди. Пару раз волчище лизнул вход. По ноге мазнуло влажной глянцевой головкой звериного члена, готового к совокуплению. Нелюди противно и нетерпеливо скрежетали зубами. Харуно зажмурила глаза, ей стало мерзко и противно от происходящего. А то, что ее ждет, начиная от шлепающих об кожу покрытых шерстью яиц до распирающего звериного узла, ввергало в дикий неконтролируемый ужас. Ее обглоданные останки никто и никогда не найдет в этой чащобе, кишащей зловонными тварями. Во всех сказках в такие моменты лихого зверя колотил герой, что примчался спасти суженую. Да только её горе-воин грохнулся оземь, подняв черную пыль в воздух и прочертив и без того слабо уврачёваными крыльями добрых сто метров, сшибая собою уродцев, что встали на пути, да серые булыжники. Благодаря вновь обретенной силе, тенгу лечил руки и атрофированные крылья наспех. Они являлись на тот момент куда важнее глаз, что не переставали кровоточить. Учуять свою ведьму фамильяр мог на расстоянии трехсот аршин, а тысячелетнему демону, пусть и ослепшему, порвать и титановые путы особого труда не составляло. Веревочная ловушка пала, словно была сделана не из прочной бечевки, а отсыревших нитей для шитья. Но даже в такой момент Итачи старался сделать это как можно аккуратней, чтобы не бередить поврежденные руки Сакуры. - Уходи немедля! - Первые несколько тварей пали жертвами его когтей. Он снес их одним ударом, но болваны даже не поняли, что с ними случилось. На их мордах отразилось смешное и бестолковое замешательство. Пребывая в потрясении, ведьма не смела противиться. А также прекрасно понимала, что сама, без снадобей и инвентаря, не в состоянии что-либо сделать с полчищем дикой нечисти, что больше и сильнее ее в несколько раз. Она станет лишь обузой и будет мешаться. Итачи знал, что со своей хворой ногой, Сакура не сможет скрыться наскоро. Ему нужно было ее защитить от погони, перенять всё внимание на себя. Ни одна тварь не смогла проскользнуть мимо него. Но их преимущество было в количестве - они цеплялись за него с животной яростью, видимо, им еще не доводилось встречать отпор, или они были слишком глупы, оттого не страшились кидаться на огромнейшего хищного птаха. Что уж говорить о предводителе стаи - огромном ликане, что честно сражаться один на один даже и не думал. Со стороны чахлого полога мёртвых деревьев появлялись всё новые монстры, словно запретный лес порождал их в своих таинственных недрах. Травмированные крылья раскинулись на пожухлой траве, окрашивая зелень всеми оттенками жженой сиены. Холодный воздух, казалось, набух и отяжелел от запаха крови. Истинная форма тенгу спала, когда он полностью обессилел, безропотно ожидая кончины. Его плоть терзали десятки клыков, пытаясь урвать кусок побольше. Когда нервные окончания раскалялись от глубокой боли, он думал о Сакуре. О том, что она смогла уйти. О том, что она выживет. Как бы он хотел вымолить её прощение и хотя бы раз увидеть ее счастливую улыбку. Но не суждено. Он благодарен небесам и за этот редкий шанс - защитить дорогого ему человека. Ведь все его прежние поступки не имели ничего общего с тем, что называли «творить добро». Уголок губ потянулся вверх, пытаясь выдать подобие теплой улыбки, а после он провалился в беспамятство: тягучее, вязкое, темное, как вечная мгла на пути к чистилищу для таких темных тварей, как он. *** Когда Итачи очнулся, нещадно болела голова, а в спину будто прут воткнули. Он осторожно пошевелил пальцами, не решаясь сильно двигаться. Втянул воздух и сразу же распахнул глаза. Запах, что он ощутил, - неповторимый аромат ветивера, мха и перезрелых ягод, упавших на траву, - принадлежал только одному человеку. Глаза нещадно покалывало от яркого света. Неужели это рай? Ему же здесь не место. Или он не умер? - Попробовал бы ты умереть! - знакомый голос раздался совсем рядом, чужое дыхание мазнуло по щеке, когда, как оказалось, последний вопрос он задал вслух, силясь разбавить жжение в горле словами. Видение стало проясняться: Сакура и впрямь сидела около него с обеспокоенным выражением лица и хмуро опущенными бровями. Они находились в какой-то лачуге из сосновых веток. Пол был усыпан сушеным сеном. Кое-где виднелись проплешины земли с невыметенными шишками. Видимо, она обустроила новое жилище как сумела, но все равно прилагая немалые усилия. Боковым зрением тенгу уловил свои же движения, что отражались в высоком овальном зерцале. Он задержал дыхание, увидев... не себя прежнего. - Прости, я пыталась слепить тебя таким же, но руки… - Сакура виновато опустила взгляд на перебинтованные запястья. Подушечки пальцев были исколоты, кожа оцарапана и совсем немного испачкана в краске. А ведь он сам нанес ей эти травмы. И вместо того, чтобы их излечить вместе с ногой эта глупышка вновь истратила все лекарства на своего фамильяра. Ну что за упрямая девчонка! - Я не смогла повторить, поэтому старалась просто сделать тебя красивым. За глаз извини - восстановила только один. Второй практически не видит, и самый глубокий шрам убрать не удалось. А на волосы не нашла ягод для краски, остатки ушли на зрачки, так что теперь пряди пепельные. Демон настороженно забегал глазами по отражению, словно проверял, на все ли части тела хватило глины. А потом вынес вердикт. - Я похож на чучело, что стояло во дворе твоей старой хижины с соломкой в котелке. И на ней, - скептически добавив, он демонстративно пригладил топорщащиеся волосы. - Тебе не нравится? - обиделась ведьма, что ее кропотливую работу не оценили. - Нравится, - с легкой улыбкой тенгу подхватил ушибленную кисть, прижался сухими губами к кончикам ее пальцев и поинтересовался: - Зачем родинка? Харуно поддалась вперед, оставляя целомудренный поцелуй в уголке мужских губ. - Я тоже тебя пометила. - Ты знаешь правду? - настороженно уточнил демон, будто боялся, что сейчас она пошлет его ко всем чертям за ложные обвинения и упрёки. - Знаю. Знала с самого начала - я же ведьма. Сердце подпрыгнуло и похолодело. Она терпела его издевательства каждый день. Молчала, когда он вымещал на ней злобу. Бранил. Потешался. Ставил в укор, что как таких, как она, земля носит. Его девочка… Почему же не сказала правду? Потому что знала: он бы не стал ее слушать. Тенгу возненавидел себя прежнего и мысленно поклялся, что будет с Сакурой до конца своих дней. Не предаст. Не обидит. Поможет, защитит. Станет ее опорой. Ведь их связь намного сильнее любви. - Мы начинаем с чистого листа, - он устало выдыхает, сосредоточив все внимание на возлюбленной. - Значит, ты должна дать мне новое имя. - Так ты уже сам сказал, - Сакура ласково погладила базальтовые пряди, вытащила из копны затесавшийся прутик ольхи и улыбнулась во весь рот. - Что именно? - Что ты - Какаши.