Проклятые не плачут

Из всех безумных, она, наверное, была самая лучшая. * Тело моё было найдено в пять утра, двадцать пятого числа, на речном вокзале. Руки мои были покрыты ранами от уколов, а смерть моя наступила от остановки сердца, как я и предсказывала. При мне нашли папку с протоколом, на одной странице было нарисовано лицо, а на другой — вопрос о смысле моей жизни. А вся остальная страница была исписана ответом, и это было только одно слово — любовь. Всё. © Богиня: Как я полюбила.

Я начну историю как бы с середины. Середина была такой, не очень радужной, но очевидной и предсказуемой — дверь скорой захлопнулась. Я шумно вдохнула прохладный ночной воздух. Во рту еще остался привкус последней сигареты «с воли», что я выкурила, стоя у машины и ожидая, пока из подъезда выйдет врач. Евгений Снеговикторович — такое я дала этому суровому мужчине прозвище мысленно. Я его хорошо помнила — невнятную речь и какой-то неприязненно-осуждающий взгляд из-под тяжелых век. — Обидно, что летом, — вздыхаю я, усаживаясь на сиденье. Санитар в синей униформе, черноволосый и загорелый, усмехается, сверкнув золотым зубом. Наверное, в отпуск летал недавно в какую-нибудь Турцию. Или как минимум на курорт в огород к родителям. — Только за это обидно? Я пожимаю плечами и опускаю взгляд на плюшевого мишку, сидящего у меня на коленях. Машина трогается с места, вся поскрипывая и будто кряхтя, как поднимающаяся с табуретки старуха. На мне нелепая розовая рубашка в пятнах от краски, джинсы матери, а мои зеленые волосы все еще мокрые. Слезы уже не текут, только потряхивает от голода и усталости. Стоило бы, наверное, рассказать про то, что я позже назову «дачным инцидентом», про моего почти что будущего мужа и всю прочую ерунду, такую неважную в тот момент, когда скорая двигалась по дороге, заставляя меня подпрыгивать на сиденье. Но этого здесь не будет. Ощущение полной безнадеги и безвыходности моего положения слегка пугало. Всколыхнулись воспоминания о моем «дебюте». Этот самый момент, когда дороги назад уже нет, а впереди пока только неизвестность. Как перебегать через шоссе и вдруг застыть на середине — обратно поздно, дальше страшно. Тихая паника и бессилие. — Закурю? — перед выходом я предусмотрительно переложила сигареты из ветровки в карман джинсов. Санитар утвердительно кивнул. И зачем-то сказал: — Мужикам мы вот курить не разрешаем по дороге. Помню, девчонку пару лет назад везли, на тебя чем-то похожа, она вот… — С синими волосами? — перебиваю я, дрожащими руками поджигая сигарету. — Да. — Так это я и была. Он заметно удивился, но всего на мгновение. А потом мрачно подметил: — И все-таки все возвращаются. Я промолчала. Высунула руку с сигаретой в открытое окно, ощущая кожей теплый ветер, стараясь вдохнуть побольше этого воздуха, пахнущего бензином и зеленью вперемешку. Какой «срок» на этот раз придется мотать? И думать страшно. Вдохну ли я этот летний воздух в этом году еще раз? Плюшевый медведь на моих коленях сидел смирно. Черные глазки-бусинки смотрели с какой-то грустью. Я зажала сигарету зубами и вытащила из кармана телефон, мысленно прощаясь с ним на неопределенный срок. Нужно позвонить, минут пятнадцать у меня есть. К тому же, я обещала. И я набираю номер — отмечаю, что набираю его тридцать восьмой раз за день. Гудки сменяются тишиной — без приветствия. Только едва слышное дыхание на том конце провода. Его дыхание. А я не знаю, как начать. — Я еду. Вот. Мне разрешили покурить. Я осекаюсь, прижимаю телефон плечом и закуриваю вторую. Не хочется, но понимание, что возможность нормально покурить представится очень нескоро, мгновенно вселяет желание уничтожить всю пачку за раз. А в трубке тишина. — Ты как, а? Ну не молчи. — Я? — от этого хриплого голоса мурашки, — Да я гуляю. Смотрю время — два часа ночи. — Скоро домой? — Да, — пара секунд тишины, — Господи, да о чем мы говорим вообще?! Его голос срывается, и я слышу, как он начинает рыдать. — Прости меня, ну прости, прости меня! — доносится до меня сквозь грохот колес по кочкам, — Я не хотел, чтоб так закончилось, я не хотел! По моему лицу почему-то расползается улыбка. Это пугает меня, но совсем немного, нет. Смесь жалости, сочувствия и странного приятного ощущения, клубком свернувшегося где-то под ребрами. Ощущения, что я отмщена. Но в секунду на смену ему приходит обжигающий стыд. — Тшш, не плачь, солнышко, пожалуйста. Ничего ведь не закончилось. — Похоже, настало мое время плакать, — он всхлипывает, точно ребенок, — Не все же только тебе. — Меня подержат дней десять и отпустят, — рассказываю я какие-то небылицы, в полной уверенности, что до осени мое место жительства уже четко определено, — Я чувствую, что недолго там буду. А ты… Ты на работу ходить будешь. Столько историй потом расскажешь мне! Ну, котеночек, не плачь, пожалуйста. Но он рыдает еще сильнее. А я будто бы все уже на сегодня выплакала, и как только от обезвоживания не померла. — Я люблю тебя, принцесса. Ты веришь? Я киваю, кусая губы, будто бы он может это увидеть. И, опомнившись, отвечаю: — Верю. Да. И я люблю тебя, Тоша, очень. Машина резко тормозит, и я едва не слетаю с сиденья. Санитар кивает на дверь. Дыхание перехватывает на пару мгновений, тело сковывает, так хочется закрыть глаза и оказаться в другом месте. В другое время. Перенестись на год-полтора назад, проснуться в общаге зимой на первом курсе. Чтоб в глаза бил желтый свет люстры, чтоб шумела вода в ванной, чтоб гремели посудой и смеялись девчонки за стенкой. Чтоб Юля, соседка, возмущалась тому, что я опять прогуливаю первую пару, а на все мои вопросы отвечала недоуменно: «Какой Антон, какой карантин, какой две тысячи двадцать первый? Ну и нажралась ты вчера, конечно, вставай давай, а то отчислят скоро». Санитар закатывает глаза и произносит что-то вроде: «Заканчивай». — Мне идти пора, Тош. Ты приезжай ко мне обязательно, — начинаю отрывисто тараторить, будто последнюю волю, — Я не боюсь. И ты не бойся. Береги себя. Главное приезжай. — Береги себя. Он вешает трубку. С пару секунд я снова в ступоре. Пытаюсь встать, но тело не слушается. Непонятно до конца — от нервов, от недавней потери крови, от того, что не спала двое суток и не ела дня четыре? Возможно, от всего сразу. Санитар услужливо подаёт мне руку. Его ладонь теплая и шершавая. Такое чувство, что любое прикосновение сдирает с меня кожу. Почти физически больно. Но я молчу. Я уже была здесь. Приемный покой, я сажусь на низенькую скамейку вдоль зеленой стены. Жду. Кажется, будто не дождусь ничего и никого — так и застыну на вечность здесь. На улице так тепло, а здесь пахнет хлоркой и могильный холод. По спине пробегает волна мурашек. Это будет очень долго сопровождать меня. Я сдалась. Почему все получилось так? Еще месяц назад я была так счастлива, казалось, в жизни наконец началась вот эта вот утрированно-белая полоса, все держалось под контролем, но, как выяснилось, на божьем слове. Всего каких-то тридцать дней назад я проживала лучшие моменты юности, окруженная прекрасными людьми, алкоголем и таким желанным беззаботным летом студентки, сдавшей все экзамены. Я танцевала на крыше в красивом зеленом платье, я обнимала друзей. Я обнимала его. И казалось, что впереди бесконечные теплые дни, и только любовь. — Че не спится-то? — доносится до моего слуха грубый голос, — Взяли моду, по ночам с ума сходить. Я поднимаю голову. Санитар с тяжелой цепью на шее, толстый, с красным пропитым лицом. Я не знаю его. Но зачем-то глупо улыбаюсь и поднимаюсь с места. Открывается грязно-серая дверь, мелькают белые халаты. Я, наученная опытом, сняла все украшения еще дома. Мне приказывают раздеться, я стягиваю эти неудобные узкие джинсы, и из заднего кармана что-то выпадает. Санитарка, крохотная женщина с дурацкой химзавивкой, поднимает с пола мое кольцо. — Серебряное или так, железячка? Я смотрю на окислившийся покрасневший металл кольца. И в памяти всплывает его улыбка, его «я знал, что тебе понравится», и блеск в прозрачно-голубых глазах. Я сглатываю ком в горле и отвечаю: — Просто металлическое. Женщина молча кладет кольцо на стол. Она выглядит сонной. Видимо, я своим приездом разбудила весь персонал. — Фамилия, имя, отчество, — произносит медсестра, пожилая женщина в круглых очках. — Калинина Александра, — отвечаю я, и, поймав непонимающий взгляд, добавляю, — Константиновна. — Полных лет? — Восемнадцать. — Какое сегодня число? — Седьмое, — я абсолютно не уверенна в ответе, — Или уже восьмое? — Уже восьмое, — равнодушно замечает медсестра, продолжая записывать. Героически вытерпев осмотр, еще ряд вопросов, получив повидавший виды казенный халат и ночнушку, по размерам как чехол на дирижабль, я направляюсь к двери. Санитар открывает ее, похожую на вход в какой-то бункер, передо мной, и меня внезапно пронзает животный ужас. Я снова вижу этот коридор с неопределенного цвета стенами. Темноту в палатах без дверей. Слышу эту тишину, гробовую, вязкую и липкую, наполнившую душный воздух. Нет, нет, хочется закричать, я передумала, я в полном порядке, я хочу домой! Господи, я так хочу домой. Но молчу и покорно следую в изолятор. Не успевает захлопнуться за мной дверь, как меня окликает медсестра. — Пойдем, укольчик от давления сделаем. Мой мозг на тот момент не в состоянии был понять, что давление, наверное, она бы с помощью взгляда не определила. То, что меня как малое дитя обманули, я осознала только увидев на столике со шприцами и ватой пачку «галоперидола». В голове пронеслось: «Ох ты ж блять», но сопротивляться было бесполезно, так как за руки меня крепко держал санитар. Медсестра, не особо церемонясь, задрала мой халат и ткнула иглой в кожу. От боли я тихо вскрикнула, по ощущениям чуть хуже, чем витамины B12. Кое-как доковыляв до изолятора, ведь правая нога болела теперь полностью вся, я попыталась лечь на кровать. И тут пришла мысль — я ведь не знаю с кем я здесь лежу. В первый раз меня привезли с утра, и контингент в палате удалось рассмотреть сразу. А сейчас такая тьма вокруг… Слегка различимо было лицо крепко спящей женщины на соседней койке, но не более. Стало жутко. А вдруг… Вдруг я после этого укола вообще не проснусь? Отрублюсь сейчас, а с утра мой труп найдут в этих холодных белых простынях. Может, у меня аллергия на «галоперидол»? Или медсестра перепутала дозировку? Ночь же, все уставшие, трудно ли напутать? Потихоньку начинало клонить в сон, одновременно с этим началась паника. Я опять заплакала — уже от страха и своей беспомощности. В коридоре тихо, наверное, весь персонал сидит в своем закутке, и, если я умру, никто и не увидит, пока не рассветет, это точно. Странные мысли для человека, пытавшегося убить себя дважды за последние две недели. Но, наверное, разница была в том, что тогда я имела контроль над смертью. Я могла причинить её себе, а могла и нет. У меня было право выбора. А умереть сейчас, да еще и здесь, в этом уродливом халатике, с растрепанными волосами и зареванным лицом — абсолютная несправедливость. Нога адски болела, место укола жгло. В воздухе душный запах сырости и мочи. Не выдержав, я поднялась и подошла к окошечку в двери, повисла на нем и продолжила беззвучно рыдать. Из санитарской был слышен приглушенный смех и разговоры. Колени подкашивались от укола и усталости. Вряд ли кто-то меня вообще заметит. Но тут из санитарской, что находилась почти что в конце коридора, выпорхнула та самая крохотная санитарка, накинув поверх халата легкий кружевной кардиган — видимо, собиралась выйти на улицу покурить. Ночи сейчас стояли прохладные. Заметив меня еще на полпути, женщина удивленно вскинула брови. — Ты чего не спишь? Я молчала, продолжая плакать, но никуда не уходила от двери. Казалось бы, спасение — вот, а что с ним делать непонятно. Что я скажу? Страшно помереть из-за ваших уколов? Спрошу, насколько больные на голову мои соседки по палате? Подойдя ближе, она заметила мое красное, залитое слезами лицо. — А плачешь чего? — и остановилась, сунув пачку сигарет в карман халата. — Боюсь, — честно ответила я, всхлипывая, — Мне одной так страшно. Можете… Можете со мной посидеть, пока я не усну? Пожалуйста. Я… я боюсь, очень. Санитарка вздохнула, но не продолжила свой путь на улицу. Пару секунд она раскачивалась на каблуках, раздумывая, а потом махнула рукой и ключом отперла дверь. Я отошла в сторону, и быстро, насколько это было возможно, прошла к своей третьей от двери койке. — Только недолго, — произнесла женщина, усаживаясь на мою кровать. Я закивала головой, натянув на себя по шею тонкое одеяло. — Вот и хорошо, — санитарка улыбнулась, поглаживая меня по волосам, — Потом я тоже пойду спать. Сначала только покурю. Она помолчала с минуту, продолжая меня гладить. — Все у тебя будет хорошо. Нужно взрослеть, обязательно нужно взрослеть, — полушепотом говорила она, — Нести ответственность. И жить, самое главное. Вопреки всему. Я тоже слабо-слабо улыбнулась, не уверена, что она вообще это заметила. С трудом закрыла глаза, но было уже не так страшно. Зато все казалось каким-то сюрреалистичным. Еще позавчера я сидела со своим Тошей на кухне в нашей новой квартире, смеялась, пила дешевое пиво. Мы занимались сексом на еще не застеленном диване под какой-то глупый сериал про ментов с НТВ, я засыпала в его руках. А теперь я лежу в палате дурки, меня гладит по волосам добрая санитарка с морщинистым высохшим лицом. Но, наверное, раньше оно было красивым. Да, она точно засушенная роза между страниц книги. Как резко все может меняться. Сквозь полудрему я почувствовала, как женщина резко убрала руку с моих волос — так делают, укладывая спать совсем маленький детей, чтобы те не проснулись, почувствовав, что мама ушла. Послышались тихие осторожные шаги, медленный протяжный скрип двери. — Доброй ночи, Тоша, — одними губами произнесла я. И в тот момент уснула окончательно. Мне снился Тоша и его какое-то напуганное и растерянное лицо, неестественный тембр голоса, когда он сказал это: «Пока», посадив меня на автобус. Словно навсегда прощаемся. Замер, как вкопанный, а я подлетела к нему в последнюю секунду и поцеловала. Сказала, что люблю. Тепло его мягких губ будто бы до сих пор ощущалось на моих собственных. Мне снилось, что он лежит на соседней кровати и смотрит мне в глаза. Такой грустный-грустный, и будто невыносимо от меня далеко. Я тогда еще не знала, что в своих мыслях была бесконечно права.