Проклятые не плачут

Этот сон больше был похож на маленькую смерть, или на бесконечное падение в пропасть. Будто бы просто кто-то врубил черный экран перед глазами. Так крепко и глубоко спать мне приходилось разве что в детстве. Меня не разбудил даже отдаленно знакомый грохот тележки с едой, которую три раза в день санитарка отвозит из столовой в изолятор. Проснулась я только тогда, когда кто-то сильно и даже больно пихнул меня в плечо. Поскольку мои очки с меня сняли еще в приемном покое и возвращать, скорее всего, не собирались, я и при свете дня видела ненамного больше, чем ночью. От действия укола все плыло перед глазами еще сильнее. Трудно было… всё. Шевелиться, моргать, даже дышать. Тело словно за ночь стало тяжелым и неподъемным, плюсом ко всему я наполовину им не владела. Хотелось просто снова впасть в сон, похожий на кому. — Все встаем, завтракать! Ну, живее давайте! — донесся до моих ушей визгливый женский голос. Я с усилием села на кровати. Покачнулась. Глаза сами закрывались, но я знала, что от меня не отстанут. Встала, держась за высокую деревянную тумбочку. Покачнулась еще сильнее. Дорога до стола в четыре шага показалась просто непреодолимой полосой препятствий. Я не видела, кто вокруг меня, не различала лиц, цветов, голосов. Кто-то, кажется, пытался со мной разговаривать, но разум мой витал далеко. Я подняла со стола тяжеленную железную кружку чая, сделала два глотка, поставила обратно. Все остальное меня не заинтересовало, но дабы отвести от себя любые дальнейшие попытки персонала заставить меня поесть, я взяла огромный ломоть белого хлеба с крошечным в сравнении с ним куском сыра и масла, откусила, оставшуюся часть положила на свою тумбочку. И вновь рухнула на кровать, в мгновение отключившись. Следующий раз я проснулась, когда позвали курить. Где-то через сорок минут после попытки позавтракать, но по ощущениям спустя пару лет. Меня снова толкнули в плечо, на этот раз это был санитар. Уже не тот, с красным лицом, а высокий мужчина с густыми усами, в белом халате, с зачесанными назад волосами с проседью. — Курить идешь? — хрипловатым голосом спросил он. Я кивнула, сглотнув ком в пересохшем горле. Он молча достал из-за уха мою сигарету, найденную в кармане моей рубашки, и сунул её мне. Курили здесь четыре раза в день по сигарете, чего было катастрофически мало, так что пропустить хотя бы одно курение означало мучиться еще полдня. Я поднялась и поволокла свое абсолютно бесполезное тело на перекур. Курить хотелось намного больше, чем есть. Я шла по стеночке, боясь потерять равновесие и расшибить голову о железный каркас какой-нибудь койки. Хорошо, что туалет, где все курили, был прямо напротив изолятора. Я встала возле двери, уставившись в истертый до дыр от ног сотен побывавших здесь людей линолеум. Не обращая ни на кого внимания и не поднимая взгляда, я ждала, пока все получат свои сигареты и мне уже прикурят мою. Обхватила себя руками, желая сделаться крохотной и незаметной. — Подожди, подожди-ка… — услышала я вдруг сквозь шум и гам едва-едва знакомый низкий женский голос, — Нет… Не может быть! Саша?! Я рефлекторно повернула голову. Рядом со мной стояла… И правда, быть не может. Лиля! Лиля Соколова! — Лиля, ты? — удивленно выдохнула я, — Да еб твою мать! Ты-то что тут забыла? Лиля расхохоталась и кинулась меня обнимать. Я смогла только ткнуться носом в её темные волосы, рассыпавшиеся по плечам и в секунду попавшие мне в рот. Она ничуть не изменилась. Все такая же — худенькая, маленького роста, только подстриглась и морщинок на лице стало больше. Рассмотреть подробнее не было возможности — картинка перед глазами дергалась и вращалась. Но я нашла в себе силы улыбнуться. Можно ли назвать встречу со старой знакомой в дурдоме приятным событием? — Ну, какой раз, Саш? — спросила девушка, наконец высвободив меня из тесных объятий. — Второй. Выдалось сложное… — я мгновенно потеряла мысль, — В общем, выдалось всё сложное. — Я тоже второй. Судьба, походу, — она опять рассмеялась, — Бли-ин, как так вышло у нас вообще? Пальцы разжались, потому что я перестала контролировать руку, и сигарета упала. Лиля наклонилась за ней, видя, что если это сделаю я — меня потом не соскребут с пола. — Вы синхронизировались, — услышала я еще один голос. И только тогда я заметила рядом с Лилей другую девочку — ростом меньше неё, с детским пухлым личиком и наполовину отвалившимися нарощенными ресницами. — Ой, я вас не познакомила же, — Лиля отдала мне мою сигарету, — Это Милана. — Тебе сколько лет? — спросила я. — Шестнадцать, — ответила она, заправляя за уши длинные осветленные волосы. — О, я младше была в первый раз. — Так я пятый лежу, — ухмыльнулась Милана, поведя плечом, — И все за один год. Ты б меня видела, я месяц назад с такой бороздой на шее приехала… — Да, жутковато выглядело, — подтвердила Лиля, — Она еще всех материла тут. Даже Пашу. Помнишь же его? Я кивнула, растянув в полуулыбке губы. Самый добрый санитар. Рядом вдруг материализовался его коллега, вытянув между нами руку с зажигалкой. — Кончаем пиздеть, идем курить, — объявил он. Лиля хихикнула и, прикурив свою тонкую, с толпой двинулась в туалет. Я поплелась за ней, пока Милана затерялась где-то сзади. Встать было практически некуда, столько народу и дыма, который, кажется, еще немного и вытеснит из помещения весь кислород. Несмотря на стучащую под потолком вытяжку, аж глаза слезились. Я пристроилась в самом конце туалета, у стеночки под окном, рядом с Лилей. Сигарета опять упала, но подняла её я уже сама. Сам туалет представлял собой тесноватое помещение, четыре раковины и четыре унитаза без каких-либо заслонок и уж тем более кабинок. Потолок и стены пожелтели от сигаретного дыма, побитая синяя плитка была местами чем-то вымазана. Я не хотела знать чем, но догадывалась. — Так, это, что случилось-то у тебя? — громко спросила Лиля, пытаясь перебить шум вытяжки и разговоров. Если бы я начала рассказывать всю историю, понадобилось бы часов пять времени и три пачки сигарет. — Да, я… Неудачно влюбилась, если кратко. — Прямо вот настолько неудачно? — улыбнулась она, выдохнув дым мне в лицо. — О, так я тоже из-за пацана вздернуться пыталась! — воскликнула непонятно откуда взявшаяся Милана, — Знаешь, они того не стоят, и вообще сплошь все долбоебы. — Знаю, — вздохнула я, сжав переносицу в попытках прекратить это вращение всего и сразу перед глазами, — Легче не становится. И я ничем их не лучше. Ты-то что тут, Лиля? — Так я же шизик. А шизикам положено тут мариноваться периодически. Дальше мы курили молча. Легкие обжигало. Мне кажется, здесь можно было бы накуриться на три часа вперед, придя без сигареты — просто подышав окружающим тебя дымом. — Ты прям похорошела, слушай, — сказала Лиля, когда мы уже выходили, — Я в четвертой лежу, ты просись к нам, когда переводить будут. У нас нормально. Запомни, в третью — не дай Бог, там филиал ада на Земле. Я кивнула, потрепала её по плечу на прощание, чувствуя, что сил уже практически не осталось. И, дойдя до кровати, вновь отключилась. Так я могла бы проспать весь день, если бы меня вновь не разбудили, но не на обед и даже не курить. — Калинина, к врачу, — оповестил санитар, открывая дверь, — Спишь? Самое отвратительное — первый вызов врача. Это минут на тридцать, не меньше. Долгий и упорный допрос с пристрастием, от которого будет зависеть моя дальнейшая судьба. Меня вывели из отделения и по винтовой лестнице проводили до двери кабинета заведующей. Замечательно, мой лечащий врач — заведующая. По слухам знаю, что выписывать людей она в принципе не особенно любит, зато шпарить в задницу транквилизаторами по два раза в день обожает. Само здание больницы было старым, даже больше подходит слово «старинным». Как я знала, здесь раньше был какой-то богатый дом, потом, во время войны, госпиталь. А теперь вот психушка. Некоторые предметы убранства сохранились — зеркала в резных рамах, похожие на трюмо, в коридоре второго этажа, высокие двери с двумя створками, ведущие в кабинеты врачей, просторные помещения, которые не успели или не захотели перестроить, винтовые лестницы с фигурными перилами, лепнина, выглядывающая из-под уродливого подвесного потолка, массивные колонны. Подумать только, когда-то здесь на пышных балах танцевали вальс леди и джентльмены в красивейших нарядах под живую музыку оркестра, а теперь находят пристанище (для некоторых — последнее) душевнобольные люди. Но стены всё помнят — и музыку ту, и платья, и смех, и звон бокалов. И крики, и мольбы о помощи, и смерть, и страх… Но разглядеть все подробнее не вышло, санитар толкнул меня в кабинет и закрыл дверь. Передо мной предстало помещение с пошедшими волнами обоями в нелепый цветочек, двумя столами и кучей-кучей полок и стеллажей. За одним из столов восседала стройная и прямая, как стрела, шатенка в медицинской маске, спущенной на подбородок, с ярко накрашенными глазами, ресницами-паучьими лапками. Другой был пуст. Увидев меня, женщина кивнула на стульчик напротив своего стола. Он стоял чуть в отдалении, не впритык к самому столу. Что-то мне подсказывало, что двигать его ближе не стоит. Я послушно присела, вновь ощутив резкую боль в месте укола и поморщившись. — Меня зовут Алла Леонидовна, — голос у нее был довольно приятный, — Я Ваш лечащий врач. — Здрасьте. Она улыбнулась глазами. Я замолчала, сосредоточившись на боли и разглядывании кабинета, но ничего примечательного не находила, кроме зеркала, в котором видела себя. Выглядела я хуже, чем после бессонной ночи, трех банок энергетика и пяти пар практики. — Александра, расскажите, что у Вас произошло. Почему Вы решили свести счеты с жизнью? Прямо так, с места в карьер? Спросила бы что ли, как у меня настроение и знаю ли я, где нахожусь. Или что они обычно там сперва спрашивают? — Так получилось, — я просто пожимаю плечами, будто меня спросили за заваленный зачет, — Полюбила не того человека, и все. Сразу как-то много навалилось. А я слабый человек. — Что значит «полюбила не того человека»? Она что-то записывала, и это напрягало. Не наговорить бы тут себе на курс «галоперидола» и вязки. В голове вились мысли про моего Тошу, кусались, царапались, скребли сердце острыми когтями, визжали и злобно смеялись. Дыхание чуть сбилось, когда в сердце вновь ударила мысль, что Тоша больше не мой. Нет, больнее даже не это, а то, что я не его Саша. Я вспомнила первый месяц наших отношений — я не ходила, а летала, я засыпала и просыпалась с мыслью, что я чья-то. Что я кому-то принадлежу. И не могла поверить в свое счастье. Лучше бы и не верила. Идиотка Саша. Брошенная всеми Саша. Никому не нужная, глупая, злая, ненавистная Саша. Перед моими глазами возникли его глаза — прозрачно-голубые, какие-то детские, что ли, а еще вечно грустные, как у побитого щенка. Увидеть бы их еще раз. Услышать бы этот голос, этот смех. Почувствовать бы запах его одеколона, который я подарила на Новый Год. Я помню, как долго его выбирала тогда, как на улице было холодно. И как горели мои щеки. Стыдно. Стыдно. «Лучше бы утопилась, проблем было бы меньше всем», — звучат в ушах его слова. Я резко возвращаюсь в реальность, будто бы с высоты падаю. И отвечаю, наконец. — То и значит. Оказался не таким хорошим человеком, как мне казалось, — нет, это я оказалась плохой, думаю, — Так бывает. Алла Леонидовна молчит, раздумывая. Её ровно очерченные брови вразлет чуть нахмурены. — И это повод умирать, Александра? — Больше не это, а то, что я неправильно на все реагирую. Ну, то есть, в принципе это не повод умирать, но для меня повод, — я совсем запуталась в своих же словах, — На тот момент. — А теперь? — Теперь не повод. Она усмехается уголком рта. Я, наверное, выгляжу как полная идиотка. Это чувство стыда — оно, кажется, навсегда во мне. Обдает жаром каждую секунду. Каждое мгновение жизни как удар под дых. Поэтому я и пыталась умереть, но умирать я, как выяснилось, не умею. Не помню ни одного раза, чтобы в школе меня этому учили. — То есть, тебя можно прямо сейчас отпустить домой? И что я должна ответить? Я просто очень хочу спать и не хочу разговаривать. Я хочу исчезнуть. Я хочу к Тоше, хочу чтобы он вошел в кабинет, взял меня за руку и увел домой. К нам домой, на нашу первую квартиру, больше похожую на притон. Где эти облезлые обои, дыра в стене, свалившаяся с петель дверь в тесной ванной и наш сломанный скрипучий диван. Где мы засыпаем вместе в синем полумраке, а свет уличного фонаря мягко ложится на его спокойное лицо, утягивая в тень нос с горбинкой, впалые щеки и щетину на подбородке. — Нельзя, — вздыхаю я. — Почему? — врач легонько постукивает по столу ручкой, подперев щеку ладонью. — Не знаю никого, кого бы выпустили в первый день. — Ты ведь у нас второй раз? Киваю. Чем меньше приходится открывать рот — тем лучше. — Препараты ты бросила, я правильно понимаю? — Не было нужды в них. Она еще что-то спрашивала, что-то записывала, снисходительно ухмылялась, будто бы разговаривает с трехлетним ребенком, несущим полную чушь. Я уже устала зевать и сражаться со сном, который победить было просто невозможно. В конце концов, Алла Леонидовна сказала: — На сегодня мы закончили, есть какие-то вопросы? Я помотала головой. Даже не стала узнавать, сколько, по её мнению, я здесь пробуду. Все казалось таким неважным и ненужным, разум будто бы обволокла мутная плёнка, заставляя видеть и ощущать всё иначе. Словно я просто смотрела какой-то артхаусный фильм с паршивыми актерами.

* * *

— Не понимаю я твоего Тарковского, — Тоша закуривает, усевшись на подоконник, — Мы буквально минут десять наблюдали, как на экране течет ебучий ручеек. Я смеюсь, отпивая пиво из помятой банки. Заправляю ему за ухо его растрепанные длинные волосы. Он проводит рукой по моей обнаженной спине под широкой футболкой. — Да тебе дай волю, мы б только про Вторую Мировую смотрели, ты как дед, честное слово.

* * *

Я вернулась в изолятор. Прежде, чем отключиться, обнаружила на своей тумбочке плюшевого медведя, а рядом пакет с вещами, которые принесла мать. Зубная щетка, расческа, шампунь… Проигнорировав все это, я схватила мишку и, забравшись с головой под одеяло, прижала его к груди. Боль будто бы на секунду рассеялась, и я представила, что я не здесь. Что я снова маленькая, что вот-вот придет мама, стянет с меня одеяло и скажет, что пора в школу. На часах семь, на улице холодная зима, сугробы. Конец четверти, я выхожу круглой отличницей. И скоро Новый Год, в морозном воздухе за окном витает волшебство. С кухни тянется запах молочной каши и кофе, на стуле дремлет наша кошка, свернувшись в клубок. Мама выпрямляет свои длинные белые волосы, стоя у зеркала. — Встала, котенок? Одевайся быстрее, а то опоздаем. Но я слышу только, как санитар в коридоре орет на кого-то матом, как жутко смеётся, разговаривая сама с собой, женщина на кровати у окна, как в столовой гремят железной посудой, и грохот машин на шоссе где-то недалеко.