Проклятые не плачут

Некоторым вещам свойственно бесконечно повторяться. А мы по обыкновению обречены преодолевать круг за кругом одних и тех же событий, возвращая сценарий к исходной точке и вновь проживая его от начала до конца лишь с незначительными изменениями. Уважаемые пассажиры, поезд никуда не следует, вы жестоко обмануты. Он петляет вокруг одной и той же станции, откуда выхода нет, кроме как зайти обратно в вагон. Теперь смиритесь, сохраняйте билеты до конца поездки, которого не будет, уступайте места инвалидам и пассажирам с детьми. Больно делают не воспоминания — плохие или хорошие, неважно. Больно делает то, чего никогда не случалось. Я думаю о том, как мы с Ларой едем в Питер, поймав на заправке попутку сначала до Москвы, потом ещё куда-то, потом ещё… Вижу так ясно, что волосы у неё ещё сильнее отрасли, вьются от влаги после летнего дождя, поверх белой футболки накинута кофта с капюшоном, джинсовые шорты открывают вид на стройные ноги, теперь не такие бледные, почти загорелые. Она машет рукой пролетающим мимо машинам, а потом вдруг поворачивает голову — и улыбается мне. Говорит что-то в своей манере, вроде: — Сашуль, чего зависла? Солнце целует её щеки, и поцелуи на коже остаются новыми пятнышками веснушек. Этого никогда не случалось. Или вот. Квартира — пустоватая ещё, необжитая, но уже уютная, потому что там меня ждет Лара. Дом, куда хочется вернуться. Прихожая встречает меня привычными аппетитными запахами с кухни. Я стряхиваю снег с капюшона, откидываю назад намокшие волосы. Не успеваю снять пальто, как из комнаты вылетает Алиса, едва не сбивая меня с ног. Кидается мне на шею, виснет, радостно визжит. Она подросла, все больше становится похожей на маму, с каждым днем я убеждаюсь, что они будут неотличимы. — А вот и наша Сашенька, — радостно улыбается Лара, вышедшая меня встретить, — Привет, зайка. Целует. И её губы мгновенно согревают продрогшее на морозе тело. На Ларе её полосатый халат, волосы по-домашнему собраны сзади крабиком, в руках пестрое кухонное полотенце, пальцы пахнут приправами. А Алиса тут же начинает трещать без умолку обо всех невероятных событиях, произошедших с ней в школе. Она улыбается, ей не страшно, не больно, она знает, что теперь мама всегда будет рядом. Этого никогда не случалось. Мы гуляем по набережной, я в свободной белой рубашке и пестрой юбке в пол, этакая хиппи. Лара в лёгком клетчатом сарафане. Сияет солнце, палит во всю силу, при желании на асфальте можно жарить яичницу, поэтому мы спускаемся к воде, силясь спрятаться от зноя в потоках свежего ветра. Босые ноги ступают на берег, утопая в теплом песке, Лара ведёт меня за руку, её пальцы мягко сжимают моё запястье. — Эй! Теряю бдительность на секунду — и Лара, схватив меня за талию, окунается по шею в речную воду вместе со мной. Хохочет над моей растерянностью, брызгается, не давая сориентироваться в пространстве, ее силуэт плывёт в ослепляющем солнечном свете. Ее влажная кожа такая мягкая, бархатная, я готова умереть от нежности, когда касаюсь ее. Мокрая ткань сарафана облепила плавные изгибы тела. Лара улыбается лукаво, глядя исподлобья. Её русые волосы липнут к моему лицу, когда я, повалив свою любимую на песок, впиваюсь поцелуем в эти наглые губы. Мы вместе печём торт на чей-то день рождения. Мы покупаем Алисе одежду к первому сентября. Мы заканчиваем смотреть «Ходячих мертвецов», разочаровываемся финалом, не спим полночи, обсуждая его. Мы идём на концерт Арбениной. Мы летим в Париж, в настоящий Париж, где кино и мода. Мы уезжаем в Чехию. Мы пьём кофе на веранде нашего дома у озера. Мы умираем, взявшись за руки, в один день. Этого. Никогда. Не. Случалось. Я очень хочу сейчас соврать о том, как все закончилось. Но о лживости мы уже говорили, правда? Вверх-вниз, вверх-вниз летят скрипучие качели на детской площадке напротив лицея. Справа я вижу это белое здание с колоннами на входе, выглядящее чересчур вычурно для нашего города и, тем более, для этого района. Слева корт, где кругами бегают старшеклассники, мысленно проклиная урок физкультуры посреди учебного дня с крикливым учителем вместе. Я смотрю на время, пользуясь тем, что лечу вперёд — ветер сдувает с лица волосы, открывает обзор. До перемены три минуты. Спрыгиваю с движущихся качелей, попутно зачерпнув песка в кроссовки, воровато оглядываюсь по сторонам. Это вошло в привычку, теперь вечно меня преследует ощущение, что я совсем скоро буду наказана. Со всей строгостью и жестокостью. За что? Не знаю. Похоже, ещё одна аксиома. Лазурно-голубое небо застлала полупрозрачная вуаль мягких облаков, подгоняемых властным ветром. Сухая земля, молящая о дожде, кажется, скоро начнет трескаться, как при настоящей засухе. Как где-нибудь в пустыне Сахаре далеко-далеко отсюда. Май в этом году жаркий настолько, что представить страшно, каким будет лето. По ногам из-под подола джинсовой юбки стекают капельки пота, скользят по спине, по шее под волосами, а солнце все палит и палит что есть силы, заставляя меня проклинать все на свете. Тяжёлые железные двери лицея распахиваются — и поток учеников, жужжащий сотнями звонких голосов, как рой пчёл, выливается на опаленную горячим солнцем детскую площадку. Я привстаю на носочки, пытаясь найти среди кучи белых блузок, чёрных жилеток, клетчатых юбок и платьев знакомую худенькую фигурку. И тут что-то резко врезается в меня со спины, едва не повалив на грязный песок. Под ноги падает розовый рюкзак с куклой Барби, я ахаю от неожиданности, но тут же начинаю смеяться вместе с виновницей моего испуга. — Страшно? — хохочет Алиса, повиснув на мне. — Конечно, — серьёзно киваю я, закидывая на плечо её портфель, — Пойдём, Алиса. Хочешь есть? Мне так лень готовить, ты бы знала. Девочка закатила глаза, сильнее затянула бант на своём высоком хвостике и, взяв меня за руку, зашагала вприпрыжку рядом. Мы шли в тени раскидистых лиственниц, рассаженных вдоль школьного забора. Так было хоть немного прохладнее. День пропах выхлопами автомобилей и обжигающей пылью, витающей в плывущем от жары воздухе. — Тётя Лиза опять уехала? Смотрю в изумрудно-синие глаза девочки, но не вижу. В последнее время так со мной всегда. Я стала теряться. Забывать на секунду, где я, кто я, что я делаю. Потому что никто не напомнит. — А? — Тётя Лиза уехала? — повторяет Алиса, — Сходим тогда к маме? — Сегодня нельзя, — мотаю я головой, и тут же пытаюсь перевести тему, найдя глазами женщину, торгующую квасом у входа в гастроном: — Может, пить хочешь? Но Алиса словно бы не заметила. — Мы очень хорошо попросим. Пожалуйста, Саш! — Сегодня никак. Девочка посмотрела на меня с выражением сначала искреннего непонимания, а потом оно в её глазах превратилось в обиду и злость. Она выдернула свою маленькую ладонь из моей, сунула в карман юбки и зашагала чуть быстрее впереди меня, яростно топая замшевыми балетками по земле. Мне оставалось только вздохнуть. Конечно, я сильнее всего хотела, чтобы мои девочки как можно чаще виделись пусть даже через оконное стекло, но обстоятельства редко складывались так, как оно того требовало. В такие моменты я ощущала себя злой мачехой, что неволит бедного ребенка. Хорошо, что долго злиться Алиса не умеет. Ещё раз — я не хочу врать. Чуда не произошло, хэппи-энд нам никто не написал. За него предстоит ещё очень долго бороться, обливаясь кровью и потом, да ещё и не факт, что на финише будет желанный приз. Почему-то все люди думают так, а ведь никто ничего им не обещал. С другой стороны, нужно ведь верить хоть во что-то, иначе мы бы вовсе не поднимались утром с постели. В тот день, когда произошли события, оставившие в душе Алисы огромную травму, а во мне дыру размером с Юпитер, Лиза повезла нас в отделение полиции. Толком не помню, что происходило, что я писала, что отвечала на вопросы людей в форме. Внимание, вернее то, что от него осталось, тогда сосредоточилось на Алисе. Она то и дело засыпала у меня на руках от пережитого стресса. Сняли побои, поехали в больницу, а потом я вдруг стою посреди тёмной улицы, курю какую-то очень плохую сигарету, дрожу от собачьего холода и мелкой мороси вперемешку со снегом. Он таял, не успевая долететь до земли. Я смотрела, как едут машины в дыму моей сигареты, как этот самый дым окрашивается то красным, то рыжим в свете их фар. И весь мир такой неуютный, неприятный, словно липкий — хочется протереть влажной тряпкой. Хочется вынуть из черепной коробки мозг и почистить железной мочалкой. Хочется домой. Добро побеждает зло? Может быть, но мир не столь дуален, на чёрное и белое не делится. Рыцарь в лице Лизы отважно победил дракона по имени Марк, принцесса Алиса оказалась спасена и взята родной тёткой под временную опеку. Поначалу Лиза правда старалась, но потом то ли руки опустились, то ли играть роль того, кем никогда не была, надоело — и Алисе с ней жилось по итогу не намного слаще, чем с бабушкой. На девочку сыпалась ругань, крики, обвинения, но не побои. Нужно ли говорить о том, насколько мне было больно, когда Алиса сказала мне однажды, что лучше бы Лиза била её, скажем, раз в день, чем кричала не переставая. А ещё Лиза запрещала мне приводить Алису под окна психбольницы, чтобы «ещё сильнее не травмировать ребенка». Мы делали это тайно, рискуя всем на свете, но как Алиса потом светилась от счастья, что увидела маму! И как от счастья светились Лара. Мой маленький призрак в больничном халате. Мы плелись вдоль парка, обе изнывая от жары. До дома Лизы оставалась пара остановок, но в детстве расстояние всегда кажется вдвое больше — Алиса успела устать. Как я и предполагала, она уже не злилась. Дернув меня за рукав лёгкой рубашки, девочка привлекла к себе внимание: — Не расстраивайся, Саша, — она слабо улыбнулась, — Ты тоже скучаешь, я знаю. — Скучаю. Осталось чуть-чуть потерпеть, — повторила я заученную фразу, — Маме уже лучше, может, через неделю-полторы домой её заберём. Алиса кивнула, подставляя личико солнечным лучам. Все ребятишки уже такие загорелые оттого, что без конца носятся по улице — погода прекрасная. А Алиса все такая же белокожая, как маленькая аристократка. Но это скорее печально — она редко выходит гулять. Когда я уже копошилась в рюкзаке, пытаясь в куче хлама найти ключи, Алиса вдруг спросила: — Саш, а вот так и будет всегда? — Как? — Всегда надо будет терпеть? — она устало прислонилась к грязной стене подъезда, — Всю жизнь что ли? Моя рука остановилась, нащупав ключи. Что я отвечу ей? Совру? Скажу, что «в нашем случае да»? Или стандартное «вырастешь — поймёшь»? Я промолчала, отпирая тугой замок. Я устроилась на работу на сезон помощником бармена в ресторан при отеле, но работала мало, денег получала столько же. А ещё не упускала шанса на халяву выпить на работе — спасибо одному влюбленному в меня коллеге. И вот, под утро тащилась пьяная со смены, вставала, как вкопанная, на развилке двух дорог, фигурально выражаясь. И всегда выбирала ту, что ведёт домой. В квартире Лары, где я в основном обитала, с момента её отъезда я ничего не трогала. Сумки так и стояли собранные, постель, в которой мы с ней нежились тем воскресным утром, любуясь друг другом, оставалась незастелена. Её спальная майка лежала под подушкой. На тумбочке рассыпались крошки овсяного печенья, которое мы среди ночи притащили в кровать и ели, почему-то такие голодные. На расческе в ванной её светлые волосы. На зеркале мазки её чёрной подводки. В стиральной машине футболка, испачканная моей помадой. На кухонном столе её кружка с недопитым кофе на дне. В нем уже плавали пылинки, но я никак не могла его вылить. Казалось, если сесть на свое обычное место и упереть взгляд в стол, что Лара просто отошла на пару минут в ванную или чтоб ответить на телефонный звонок. Или пошла проверять, что в очередной раз уронили кошки. Сейчас вернётся, залпом допьет свой кофе, посмотрит на меня смеющимся взглядом: — Чего, влюблённая моя? — ощущаю её пальцы, треплющие меня по макушке, — Ой, ешь давай, остынет, да собираться будем. Время-то уже! В воздухе пахнет молочной кашей. Кухня залита солнечным светом, он играет в прядях её волос, украшая их переливами сусального золота, ласкает открытые плечи с моими любимыми веснушками. — Ты красивая, Лара. Она смотрит через плечо, отвлекшись от мытья посуды, смущенно смеётся. — Ой, да прекрати, — щурится, как кошечка, — Кушай, зайка, кушай. На глаза наворачиваются слезы, горячие, как юное майское солнце, а нижняя губа дрожит, когда наваждение рассеивается. И кухню снова окутывает неуютный серо-синий свет, ведь плотные шторы не впускают тёплых лучей. Шум воды затихает, запах каши улетучивается, сменяется неприятным душком пустоты и заброшенности. Так пахнут съёмные квартиры и комнаты общежитий, так пахнут дачные домики, пустовавшие всю зиму. — Я скучаю, Ларочка, — скулю я. Но она больше не ответит. Хочется верить, что когда общаюсь с ней мысленно, она слышит меня. Хоть отзвук моего голоса в звоне железной посуды, в стуке вытяжки в туалете, в дребезжании тележки с таблетками. Да, правильное слово — я обитаю в её квартире. Не живу. Прихожу, слоняюсь туда-сюда, пытаясь уловить следы ее присутствия. Вот, на пианино лежит её вязание, кажется, это должно было стать шапочкой из чёрной пряжи. До конца ряда осталась пара петелек. Сейчас Лара войдёт в гостиную, сядет у телевизора — и довяжет ряд. Обязательно. Вот её блеск для губ лежит у зеркала в коридоре. Он почти кончился — я раз пятнадцать за время, пока я здесь, мазала его на себя, чтобы воспроизвести в памяти ощущение, когда целую её. Блеск липкий, сладковатый, пахнущий персиком. Сложнее всего дались первые недели — так можно было подумать, но нет. Первое время тот страшный день будто бы продолжался — я бегала без конца, что-то делала, принимала сотню решений, брала неподъемные грузы ответственности. А потом, что называется, «все решилось» — и меня с этого корабля, плывущего против течения, выбросили в чёрную океанскую воду. Появилось время думать и рефлексировать. Я винила себя, я винила Марка, винила Лизу, врачей, санитаров, судьбу, весну, бога, все планеты солнечной системы и каждую условную раздавленную бабочку, запустившую цепь событий, что привела нас сюда. Тогда я на один вечер сорвалась, вернулась к тому, чтобы полосовать себя. Наотмашь резанула ножом по руке — полегчало. Утром накрыло чувством вины, я по триста раз в день заливала рану антисептиками, зелёнкой и всеми заживляющими мазями, существующими в природе, искреннее надеясь, что все без следа заживёт до выписки Лары. Каждое утро я просыпалась с мыслью, что теперь я на день ближе к встрече с ней — и шла на автомате выполнять все бытовые дела. Через день ездила постоять под окнами. Говорили мы немного, обе понимая все без слов, только глядели друг другу в глаза, соединив ладони через стекло. Бледные губы шептали: «люблю» и «держись». Я кивала: «ещё немного». Ещё немного, Лара. К вечеру приехала Лиза, как обычно, с двумя мешками продуктов. Кажется, она неплохо погуляла на чьём-то дне рождения, судя по исходящему от неё запаху мохито и ликера. Мы с Алисой сидели на кухне, выполненной в строгом сером минимализме — подозреваю, что на ремонт только здесь ушла сумма чуть больше, чем я за жизнь заработала. — Привет, — холодно поздоровалась хозяйка, снимая лёгкий плащик, под которым оказалось красное вечернее платье, — Ели? Алиса, нахохлившись, как воробушек, уткнулась в свою раскраску с принцессами. Игнорируя тётю, девочка принялась штриховать наряд Бэлль жёлтым карандашом. — Да, — поняла, что придётся ответить мне, — Как день? — Устала, как собака, — выдохнула Лиза, опускаясь на табуретку, — Алиса, ты сегодня моешь голову, не забыла? Алиса сильнее вдавила грифель в бумагу, штрихи стали ярче. — Не хочу, — буркнула она. — Как засранка будешь ходить? — Буду. Лиза уже потихоньку закипала, но, кажется, и вправду слишком устала для ругани. Поэтому она просто выдернула раскраску из-под носа девочки и точным попаданием отправила принцесс в мусорное ведро. А потом строго приказала: — Быстро в ванную, тебе сказано. Ну! Алиса сорвалась с места, пнув ногой табуретку, так что та упала на пол — и влетела в ванную, громко хлопнув дверью. Зашумела вода. Я не стала ничего говорить. Я сдалась, совсем как Лара в своё время. Знала, что нельзя. Знала, что если не я, то никто. Значит, никто. Из окна падал бледный и такой неуютный свет фонаря. Все помещение казалось тусклым и серым, даже нелепые ярко-зеленые тарелки, добавленные в качестве акцента, но выглядящие очень аляповато. — Как отметили? — как-то неловко спросила я, подперев рукой щеку, — Кто был? — Да так, пару часиков посидели… Лиза выглядела безмерно уставшей. Причем будто бы не от праздника, а от всего вообще, что её окружало. Наверное, подумала я, ей нисколько не лучше, а может что и хуже. У нее-то вообще нет возможности уйти. На ней груз ответственности — за Алису, за сестру, за судебную волокиту, за меня в какой-то мере, прости Господи. Она уже связала себя обязательствами и привязанностями, а мне, как я думала, до конца будет удаваться этого избежать. Нет. Я тоже связана. И мне не жаль. — Много пила? — из последних сил, кажется, улыбнулась я. — Много, — честно ответила Лиза, — А Алиса что? Про маму все? — Так да. Лиза горько хмыкнула, запуская пальцы в налаченные русые волосы. — Я проебалась по всем фронтам, да? Я пожала плечами. — Ты сделала так, как смогла. Лиза фыркнула и отмахнулась. — Не люблю я праздники, — вздохнула она, поднимаясь с места, — Сразу вспоминается всякая хуйня. Иди, посмотри, чтоб промыла косы свои нормально. Потом поможешь с уборкой. Не мне одной вечно хату драить. Минута искренности оказалась лишь минутой искренности, в очередной раз. Включилась привычная Лиза, к которой я привыкла больше. Дабы на меня не вылился очередной поток претензий, я спешно удалилась в ванную, плотно закрыв дверь. Холод и неуют сквозили в самом воздухе всей квартиры. Все пройдёт. Лиза не стала волшебником, по одному взмаху палочки не починила то, что методично разрушалось годами. Я не стала спасителем, никого толком не спасла, даже себя, только что хуже не сделала — да и тут сомнения. Лежу, как выброшенная на берег рыба, бархтаюсь чего-то, рот раскрыв. Лара не прошла путь «становления героя», не смогла заново собрать себя из осколков, что от нее оставили все эти люди и собственный внутренний голос. Лара вернулась туда, куда возвращаюся все. Алиса не превратилась по щелчку пальцев в счастливого ребёнка, детство ей не вернули, она все ещё кричит по ночам, зовёт маму, зная, что она не придёт. Марк никуда не исчез, а вот Софьи Станиславовны в жизни Алисы теперь нет. Алиса парадоксально любит отца, а я боюсь выдать при ней свою к нему ненависть. Мы ничего особо не достигли, если смотреть общую картину. Не сделали каких-то решающих выводов, не изменили курс, по которому плыли наши бумажные кораблики, пытающиеся покорить океанские волны. Но у нас есть ещё пара тысяч лет до того, как Солнце сгорит. Значит, успеем. Что для Вас жизнь, барышня? Набросайте список. Я помню, дядя таксист. Жизнь — это качаться на качелях у общаги, смотреть в горящие желтым светом окна и чувствовать, как ветер сдувает назад волосы. Это когда закоулки пахнут старостью, эхом, и совсем не слышен шум машин. Это закуривать первую сигарету утром, ощущая, как никотин в миг ударяет в голову. Это просыпаться в полдень и видеть, как ветер перебирает зеленую листву на фоне чистого голубого неба. Там июль. Все так хорошо. Это когда солнечные лучи красиво падают в подъезде, и все, что тебя волнует, это успеть сфотографировать такое обыкновенное чудо. Это жевать корку черного хлеба, сидя, свесив ноги с подоконника, пока Лара хлопочет над кастрюлей, помешивает аппетитно пахнущий борщ. Это разбивать колени, упав с велосипеда на пыльный песок. Это васильково-синие глаза и отливающие золотом на солнце волосы. Это ловить её взгляд с другого конца больничного коридора и видеть, как она улыбается. Это запах весны и синеватые сумерки. Смотреть, как она курит ранним утром, такая сонная, щурится, зевает. Вальсировать пьяной походкой до дома, зная, что там тебя обнимут и выслушают весь твой алко-бред. Это чувствовать солнце на щеках с обеих сторон. Это мечты о Париже. О настоящем. И чтоб не умереть, увидев его. Это слышать смех Алисы, валяться с ней по дивану и визжать от радости. Это увидеть списки зачисленных на специальность и найти там свое имя. Это снежинки на её светлых ресницах. Это ночь и набережная, прохладный ветер. Пятна от одуванчиков на белой футболке, скользкий ил на дне реки, это вставать на носочки, чтобы поцеловать Пашу в колючую щеку, это новогодняя ночь, советские фильмы и запах мандаринов. Это зелёное платье. То самое. Это ее футболка, надетая на голое тело. Невозможность перестать улыбаться. Это когда отпускают с последней пары. Тяжелая джинсовка из юности моей матери. Ощущать щекой гладкость ее кожи и теплоту губ. Утыкаться носом ей в шею. Её милое смущение, манера прятать в ладонях лицо. Это русые косы Алисы. Это рыдать весь вечер над грустным фильмом. Это красить волосы в зеленый, и цвет такой яркий-яркий и так красиво отливает на солнце. Это её рука, гладящая меня по плечу. Это заслуженная пятерка за семестр. Жжение в груди после первого глотка алкоголя. Когда от счастья дрожат колени и руки. Когда мама разрешает не идти в школу. Заходить в тепло с мороза, путанные предутренние сны, осознание того, что кошмар просто приснился. Это новая палетка теней по скидке. Это узнать, что сдала последний экзамен. Первые холода в середине октября. Когда голуби прыгают на руку, потому что в ней куча семечек. Не спать в ночь перед важным событием. Это не побояться сказать что-то очень важное. Ощущение нужности и любви. Взаимное. И всепоглощающая нежность, разрывающая изнутри. Это возвращаться домой после тяжелого дня и ложиться в кровать. Чистые простыни, пахнущие стиральным порошком. Разговоры на кухне и ее рассказы о ранней молодости. Это пробиваться к самой сцене на концерте, теряться в шумной толпе. Яркая помада на губах. Чувствовать как она во сне сжимает мою руку. Засыпать в ее объятиях. И понимание того, что все было не зря. Это цикл. Это быть открытой боли и счастью в равной мере. И любить до истерики и жара в сердце, любить всё это и ощущать себя ребенком. Любить как никогда прежде и осознать это в один момент. Я хочу почувствовать свет, быть светом. Кладу в рюкзак упаковку яблочного зефира на фруктозе, плитку горького шоколада, пачку печенья. И выхожу в прохладу майского вечера. Она меня ждёт.