Проклятые не плачут

Смотри на цветы, Лиззи, просто смотри на цветы

© Кэрол Пелетье, «Ходячие мертвецы»

Я сидела в подъезде на грязных ступенях, что сосед залил красной краской в прошлом году, пытаясь донести ведёрко до квартиры. Ещё тогда подумалось — что вообще можно красить дома таким ядрено-красным цветом? Краска засохла, на ногах соседей перенеслась отпечатками ещё на три этажа вниз и немного вверх, похожая на кровь. Будто убили кого-то. Лучше б меня. Из квартиры высунулась тётя Яна, подруга матери. Арабская принцесса, похожая на Жасмин из мультика, только в джинсах и широкой белой рубашке. Она оглядела меня, оценивая масштаб трагедии. За стеной слышались громкие всхлипы мамы. Больно. Я рефлекторно потянула ниже рукава своей чёрной толстовки, закрывая свежие порезы. — Саш, иди к нам, — почти мягко произнесла женщина, — Сейчас приедут уже. — Тут хочу, — буркнула я, не поднимая глаз, — А сигарету дадите? — Ладно. — Я боюсь. — Не бойся. Ага, как рукой сняло. Яна протянула мне сигарету, такую утрированно-женскую, тонкую, пахнущую ванилью, ещё и с названием как у какого-нибудь салона красоты на первом этаже маргинальной пятиэтажки. Я старалась думать о чем угодно, но не о том, что произойдёт совсем скоро. Из глаз брызнули слезы. Не грусти, не страха. Отчаяния чистейшего, какое только может испытывать девятиклассница, собравшая пакетик с трусами и пряниками для дебютной поездки в дурку. Подумать только. Яна вздохнула, сложила руки на груди. — Сама же виновата. Не плачь, маме и так плохо, — с укором заявила она, — Чего всех доводишь? Совести нет у тебя. — Так уйди от меня. Я впервые назвала её на «ты». Наверное поэтому она, слегка опешив, удалилась назад в квартиру, громко захлопнув дверь. Матушка завыла с новой силой, вой её напоминал мне грохот железной посуды, такой же раздражающий, режущий слух. Я зажмурилась, сжала зубами сигарету, чувствуя себя виноватой во всех грехах человечества, не меньше. А мысли совсем какие-то глупые. Сколько пропущу по школьной программе? Теперь ОГЭ по математике не сдам, это точно. Ещё и по русскому устный экзамен завалю наверняка. Какая дура. Нелепая, жалкая, виноватая. В ушах набатом стучит приговор: «Виновата, виновата, виновата!». Порезы на бёдрах саднят, на руках чувствуются не так сильно — слишком замёрзли. Терять нечего, втыкаю докуренный бычок в запястье, даже не морщась. Тихий треск, рефлекторная дрожь в руке и чувство это, словно что-то сдавило — и тут же отпустило, но плавно, медленно. Разница между болью и тем, как приятно не чувствовать её. Пепел липнет к расплавленной коже. Вот доктора ахуеют, увидев мою кровавую живопись на теле. Но когда фельдшер, круглая коренастая женщина лет пятидесяти с ужасной высокой причёской, смеряет мои порезы безразличным взглядом, мне становится даже обидно. Неужто плохо постаралась? Все ноги исполосованы так, что в пору эту кожу сдирать и клеить новую — настолько живого места нет. Смешно. Смешно, блять. — Как Вас по имени-отчеству? — суетливо интересуется тётя Яна, мельтешащая вокруг врачей. — Татьяна Андреевна, — холодно отвечает фельдшер, заполняя бумаги, — Эта давно себя полосует? Взгляд ледяных серых глаз неприятно тыкает чем-то острым. — Уж с год! — сквозь слезы восклицает мама, — Жалела все, жалела… И махнула рукой в мою сторону. Ладно мать, а врачебная этика как же? Хочется им всем назло взять, выбить сейчас стекло на балконе и полететь вниз солдатиком. Но умирать не хочу. Сейчас, когда смерть моя, как личности (так казалось тогда) столь близко, я очень хочу жить. Остаться. Надолго ли? Вот бы можно было на время умереть, чтобы просто посмотреть, как всем станет совестно! Правило трех «В», Саш. Все вокруг виноваты. Да? Я думала, что конец истории здесь. Что конец был такой, не очень радужный, но очевидный и предсказуемый — дверь скорой захлопнулась. Не-а. Думала, так легко отделаешься? Глупая.

* * *

Определённо, я пришла на эту землю ради великих свершений и нелепых импульсивных поступков — когда думаю об этом, хочется грустно усмехнуться себе под нос. Помню, как впервые решилась на подобное в свои пятнадцать — проснулась в четыре утра и так отчетливо, как никогда раньше, поняла, что пора. Что довольно топтаться на одном месте, надо действовать, и плевать, в сущности, куда это меня приведёт. Забрала документы из всех местных ПТУ, куда пыталась поступить, запрыгнула в электричку и притащила оригинал аттестата в колледж соседнего города. Разумеется, матушка была в шоке, но согласилась поучаствовать в коррупционной схеме, чтобы меня взяли на хорошую специальность. Я думала, что билет в счастливое будущее теперь в кармане. Думала, что вот он — финал скитаний. Гавань. Ан нет, то оказалось лишь началом. Пусть новый город уже готовился распахнуть для меня двери — в какой-то момент пришлось понять, что не гавань это, а лишь временное пристанище. Я же была бунтаркой. Ну, как мне думалось. Страстно не хотела оказаться затянутой в суету серых будней, в скользкую липкую пустоту спокойного постоянства. Желание быть «не такой, как они» полностью захватило разум. А теперь я этого отчаянно просила у Вселенной — сделать меня серой. Теперь, после всего, с закрытыми глазами стоя на краю пропасти, я и правда грезила о скучной жизни. Лишь бы эти скитания нашли свой конец в Ярославле, лишь бы мы жили настолько нормальной семьёй, насколько это возможно. Прежняя я рассмеялась бы себе нынешней в лицо, рассуждала бы о той радости, что испытываешь каждый раз, встречая рассвет полупьяной на крыше многоэтажки, видя сменяющие друг друга пейзажи за окнами машины, когда решаешь спонтанно рвануть в Москву утром субботы, ступая на землю города, где никогда раньше не было твоей ноги, вдыхая воздух — а он тут совсем иной. Сколько всего волшебного в пьяной романтике, в оре плохой музыки, в прогулках ночью, в скрипучих кроватях хостелов. Но теперь не хочется это вспоминать. Теперь, да, хочется остаться. Мы лихорадочно собирали вещи, обсуждали план нашего побега. Алиса так и сидела на кухне, конечно, она нас слышала, но предпочитала не лезть до момента. А потом, когда я почти закончила со сборами в зале, фигурка девочки показалась в дверном проеме. Лара как раз пошла к соседке, чтобы отдать ей ключи и попросить последить за кошками — мы остались вдвоём. — Саш, это из-за меня, да? — робко спросила девочка. Я с трудом застегнула рюкзак, забитый всем, что попалось под руку, и поднялась с пола. Алиса смотрела на меня полными слез глазами и нервно дрожала, обнимая себя за плечи. — С чего ты взяла? — я сделала пару шагов навстречу, — Эй, все в порядке. Ты что, Алиса? — Мама из-за меня плакала. — Она плакала не из-за тебя. Просто… — я замялась, раскачиваясь на пятках, — Ей грустно, что к тебе так относятся. Девочка понурила голову, сморщилась до красноты, сдерживая слезы. Я ласково притянула её к себе, позволяя уткнуться в ткань моей черной футболки. Мне больно. Вернее, будет больно, а пока голова почти что холодная, все мысли о том, как сделать все с наименьшими потерями. Когда меня накроет? По дороге на вокзал? В Ярославле? В автобусе? Алиса не сдержалась и расплакалась, явно этого стыдясь. Вся в Лару. Нет, так не должно быть. — Не хочу, чтобы мама опять туда уехала. «Туда». Она тоже ненавидит это слово. Ей всего восемь — а уже его избегает. — Не уедет, — уверила я, — Клянусь. Слышишь? — Клянёшься? Она подняла залитое слезами личико, доверчиво глядя на меня. Ненавижу клятвы. Обещания разбивают сердце, Тоша, я помню. Помню. Снова я все знаю и понимаю, но не применяю на практике. Цель оправдывает средства? Мне ведь просто надо успокоить ребёнка, даже если придётся врать. В голове каша. Эмпатия во мне словно отключилась по щелчку. Нужно собрать все документы, занять денег, найти у кого переночевать, купить билеты, успеть на автобус… То, что мы делаем, незаконно. Конечно, я понимала, Лара тем более. Но не сделать этого будет преступлением похуже. Против всего на свете, за гранью добра и зла, против человеческой природы и самой человечности. Заскрежетал звук поворота ключа в замке, и в квартиру вернулась Лара, снимая наспех накинутую куртку. — Саша, ты всё? Света сказала, что возьмёт Тину с Тусей к себе, пока мы… Она посмотрела на плачущую в моих объятиях дочку. Взгляд, воспаленный и возбужденный, вновь залился болью и виной. Куртка полетела прямо на пол, и Лара в два шага оказалась рядом с нами, прижимая девочку к себе. — Лисенок, прости меня, — зашептала она, прикрыв глаза, — Прости. — Меня наругают опять, — хныкала Алиса, — Опять накричат дома. Лара ткнулась в ее макушку, чуть приподнимая от пола. Алиса повисла на её шее, обхватила ногами за бедра, видимо, желая почувствовать себя младенцем на руках мамы. Лара покрывала заплаканное лицо дочери поцелуями, словно старалась вылечить ими всю её слишком взрослую для восьмилетнего ребёнка боль. Забрать страх, забрать вину и тревогу. И я по своему опяту знала, что она сможет. — Твой дом там, где я. Тебя больше никто не обидит. Обещаю, доченька, только прости меня, дуру. — Я люблю тебя, — всхлипывала Алиса, — Сашу люблю. И папу люблю. А бабушку я ненавижу! Почему-то я не засомневалась в том, что это правда, а не просто порыв детской обиды. Алиса звучала так отчаянно, столько гнева было в её голосе, сколько не может, кажется, испытывать человек в таком нежном возрасте. У неё натурально крадут детство, нужно остановить это, пока не поздно. Я понимала — черт с моей болью. Алисе хуже, в сотню раз хуже, чем мне, чем даже Ларе. Если семья несчастлива — ребёнок будет винить в этом себя. Непременно. Алиса, этот хрупкий худенький ангел, стала разменной монетой в семейных дрязгах, ей никто не вернёт её нервы и здоровую психику, которой пришлось лишиться так рано. И история повторится. Я знаю, Лара тоже об этом думала, но мы никогда не обсуждали подобное. Детям всегда больнее. И ответственность за это на нас. Да, в том числе на мне. Боже, дай мне сил сделать все правильно. Потом Лара ходила кругами по комнате с дочкой на руках, стараясь её успокоить и не обращая внимания на боль в спине, а я, курсируя из коридора на кухню и обратно, обзванивала всех знакомых. — Злата, можешь занять…сколько-нибудь? Верну, как смогу, это очень срочно. — У меня на карте сотка, — вздох, — Надо? — Давай. Спасибо огромное! Плюс сто. — Тая, у тебя есть деньги? Займи, пожалуйста, хоть немного, я верну. — Пятьсот максимум. Только ты верни. — Спасибо, я твой должник, — Господи, как тупо, — Во всех смыслах. Шестьсот. Семьсот. Тысяча триста пятьдесят. Список людей, которым я должна, скоро не влезет на лист формата А4. А этого все ещё максимально недостаточно. Я порывалась даже маме звонить, но остановила себя. Спустя двадцать минут, осознавая, что вариантов нет, набрала-таки — трубку та не взяла. Паша тоже не взял. Время утекало. — Может, позвоним Лизе? — в отчаянии предложила я, опускаясь на диван. Лара помотала головой. Поглаживая почти успокоившуюся Алису, что лежала на её коленях, по спине, она ответила: — От неё неизвестно чего ждать. — Не прям, — возразила я, — Пусть все увидит своими глазами. Она тоже женщина, она не камень, не чудовище, она твоя сестра. — Ой, Саш, это опасно. — Да все, что мы творим, опасно! — Не злись, — буркнула девочка, отворвчиваясь к стенке. Я осадила себя, прикрыла глаза и шумно выдохнула. — Нам нужно хотя бы три тысячи прямо сейчас. Самый минимум, — спокойно объяснила я, — Ты понимаешь, что вариантов нет? Лара обречённо кивнула сначала просто так, а потом на телефон, что означало согласие на что угодно, лишь бы все получилось. Лишь бы вырваться. Лишь бы спастись. Спасти. Я дрожащими руками набирала номер, чувствуя, как во рту все в миг пересохло. Она должна понять, обязана, иначе надежды нет. Может, я одна и сбежала бы босиком с сотней в кармане, может, Лара бы тоже. Но у нас на руках ребёнок, ради которого все это и делается. Пришла мысль начать молиться — в падающем самолёте атеистов нет, как и среди людей на грани отчаяния. Гудки длились невыносимо долго. — Да, слушаю, — послышался наконец знакомый вечно недовольный голос, такой сейчас необходимый. — Лиза? Это Саша, — я едва не задыхалась, — И Лара. Повисло недолгое молчание. Я почти увидела, как Лиза напряжённо наморщила лоб. — Что случилось? Я выжидающе посмотрела на Лару. Прочла по губам: «Как есть говори». Не лучшее состояние и время, чтобы деликатно подбирать слова, но от этого зависит все. А я не могу! И мой бесполезный язык тараторит, едва ли мне подчиняясь: — Нам нужна твоя помощь. Алиса… Её надо увезти. Мы уезжаем в Ярославль, но денег нет, и… Лиза, пожалуйста, ты должна поверить, все правда серьёзно, очень. — Что ты, блять, несёшь? Хороший вопрос, закономерный. Сама не знаю. А времени все меньше, а план все ближе к провалу, а я балансирую на канате над пропастью, на дне которой адское пламя. А канатоходец из меня хреновый. Боже. Боже, помоги. Лара выхватила телефон из моих рук. Алиса снова напряглась, впитывая общее волнение, граничащее с паникой, и судорожно вцепилась в маму. — Лиза, это я, — голос явно спокойнее, чем мой, — Алису избили. Софья Станиславовна. Я наклонилась к динамику. — Как всегда, ремня дали? — настороженно спросила Лиза, — Ты… — Нет. Там… Ой, там все очень плохо. Нам очень нужны деньги, просто поверь, пожалуйста, пришли сколько сможешь. Лизонька, сестрёнка, пожалуйста! В трубке тишина. В комнате тоже. Только мое дыхание слышно тяжёлое, рваное. — Так. Я сейчас приеду, — объявила Лиза, — Минут через сорок, ладно? И разберёмся. — Хорошо. Лара облегчённо вздохнула, думая, видимо, что мы спасены. А меня почему-то обуревало плохое предчувствие. Что-то здесь не так. Я привыкла подозревать всех. Вспомнился момент — мы с Тошей идём вдоль панельных многоэтажек, озаренных вечерним солнцем. Я реву, а он обещает, что будет рядом. Что в больницу я не попаду. Просто надо отдохнуть друг от друга, Саша, мама о тебе позаботится, поезжай домой, все будет хорошо. Я тебя люблю. Хотела было вставить свое слово, разрушая хлипкую уверенность в победе и спокойствие, что обрела Лара после разговора с сестрой. Но Алиса запозла к ней на колени, обняла за шею тонкими руками и пролепетала: — Тётя Лиза приедет, и все будет хорошо, да? — Да, — подтвердила Лара, — Тише, Лисенок. Мама рядом. Девочка слабо улыбнулась, расслабилась на руках Лары, опуская голову на её плечо. И я не смогла озвучить мысли по поводу своего страха. Представилось, как Лара опять бледнеет, как губы Алисы начинают дрожать, а глаза широко распахиваются. Нет. Я молчала, глядя в стену. Придвинулась ближе, тоже опустила голову на плечо Лары, на другое — и так мы сидели, пытаясь заново собраться с мыслями. Снова от нас ничего не зависит. Зато есть шанс. Есть же? Прокручивала в голове последние часы, проведённые в граничащем с истерикой состоянии. Подумалось вдруг — в своём рюкзаке, перебирая содержимое, чтобы освободить побольше места, я обнаружила дешевый бульварный романчик. И как раз тогда едва не усомнилась в трезвости своего рассудка — ведь я совершенно не помнила, откуда на дне появилась до одури скучная книжка в глупой пестрой обложке. Уже когда я перелопатила все варианты, я вспомнила, как сама покупала чертову книгу, проникшись жалостью к нищей старушке. Сидя под навесом магазина, та, видимо, распродавала своё последнее имущество. Фарфоровые чашки — единственное, что уцелело из всего сервиза, расшитые узорами салфетки, какие-то старые платки и эта книга. Людей, желающих приобрести хоть что-то из кучи бесполезного барахла, не было совсем. По лицу старушки было ясно — она осознает всю бессмысленность своей затеи. И её потускневшие, чуть подернутые бельмом старческой слепоты глаза, они наводили на меня страх выражением своей полной безысходности. Какой-то неописуемый ужас проник внутрь и разлился мелкой дрожью по венам. И я, словно подчиняясь неведомой силе, медленно подошла к нищенке, пересохшими губами спросила, сколько будет стоить первый предмет, что попался на глаза. Старушка подняла взгляд, и я поняла — та даже не назначила цену на свой товар. Воздух между нами больше ни разу не колыхнулся. Вытащив из полупустого кошелька последние триста рублей, я вложила их в сморщенную, иссохшуюся ладонь. Взяла с высокой картонной коробки — импровизированного прилавка — потрепанную книжку и ушла прочь, до глубины души потрясенная, не желающая ничего больше видеть и слышать. Потом уже ко мне пришло осознание — то была вовсе не жалость. Не сочувствие, не желание помочь. Я ведь испугалась; чего испугалась? Не безобидной же несчастной старухи. Просто подумалось — с моим образом жизни сейчас лет через пятьдесят я вполне могу занять то самое место под навесом. И пронзительный взгляд больных полуслепых глаз будет принадлежать мне. Купив абсолютно ненужную книгу, я тем самым, по моему мнению, покупала совсем иное. Шанс, удачу, прощение. Свято верила в извечное правило бумеранга. И потому всегда задумывалась об этом, творя добро. И потому старалась не вспоминать, причиняя вред. Что ж, книга нашлась в самый нужный момент — может, тогда я купила себе хороший исход всей этой истории? Пожалуйста, Боже, если ты есть. Я буду хорошей. Я все исправляю. Только помоги сейчас, помоги! Не оставь. Мы сидели уже одетые, полностью собранные — Лара в подаренной мною кофте с рукавами-фонариками, в тёплых брюках, я в какой-то нелепой толстовке — всю нормальную одежду слишком рано и далеко убрала, не сообразив, что в футболке и шортах явно не поеду. Кошки, до этого заныкавшиеся по углам от страха перед беготней в квартире, словно тоже все поняли, и потому забрались на спинку дивана рядом с нами. Мурчали. Мне хотелось плакать. — Мы же заберём их? — по-детски наивно спросила Алиса, дёрнув меня за рукав. Я кивнула. — Конечно. Совсем скоро заберём. — Мам, а ты… Лара, кажется, задремала. В любом случае, Алиса не успела договорить. Раздался звонок в дверь. В первую секунду я почти обрадовалась — наш шанс в лице Лизы уже здесь. А потом поняла. У Лизы есть ключи. Но прежде чем я успела сказать об этом, Лара сорвалась с места и кинулась к двери. Алиса сжала мою ладонь. Время ещё только два. Для Марка рано. Слишком рано. — Саш, — послышался слабый голос, почти шёпот из коридора, — Это он. Что мне делать? Встаю, оставляя Алису, пытающуюся за меня уцепиться, на диване. Еще один звонок. И ещё один. Долгий. Сверлом проделывающий дыру в голове. Нет-нет-нет. Боже, не оставь. Лара стоит, широко распахнув глаза, тяжело дышит, прижимает руки к груди. — Не открывай, — я лихорадочно замотала головой, — Блять. Блять! Я выругалась тихо, сдавленно, зажимая ладонью рот. Но Алиса не стала возмущаться этому. Алиса громко разрыдалась от страха, что её оставили одну. От наших перешептываний и понимания того, что пришёл отец, а он сильнее нас двоих. — Лара! Открой! — гневно приказал Марк из-за двери, — Что ты делаешь? — Са-аша! — надрывалась Алиса в комнате. С одной стороны ребёнок с нервным срывом. С другой — барабанящий в дверь мужик и Лара, в ужасе замершая. Прими решение, Саша. Снова. — Не открывай ему, — я выставила вперёд руки, пятясь в гостиную, — Просто ждём. Реальность вновь дала пугающий крен, фатально росла волна цунами, закрывая собой все видимое пространство. Нельзя сходить с ума. Я завернула Алису, которая уже задыхалась от рыданий, в вылинявший плед, прижала к груди и зажмурилась. Пусть все закончится. Пожалуйста! Дверь содрагалась под ударами. — Сука, Лара! Ебанутая! Что ты творишь? — Марк, уходи, — умоляла она, — Я не открою. — Я это так не оставлю! — рычал он, — Ты Алису больше не увидишь, поняла? Я ментов вызову! Открывай! — Нет. Алиса, слушая все это вместе со мной, с каждым ударом, с каждым криком, с каждым словом все сильнее плакала. У неё уже не оставалось сил, я ясно это видела, но она все равно рыдала, захлебываясь. А я не могла ничего сделать или сказать, потому что была на грани такого же состояния. Лиза, Лиза, ну где ты? — Тебя лишат прав! — орал мужчина, — Сначала с телкой ебешься, потом воруешь мою дочь, потом… — Это моя дочь! Я вздрогнула. Ни разу не слышала, чтобы Лара кричала так. С такой первородной злостью. С такой болью, будто всю её в этот крик вложила и выплеснула наконец. Голос мог бы прожечь дыру в бетонной стене. Мог бы копьем пронзить насквозь. — Саша, я боюсь! Саша, я боюсь! — всхлипывала Алиса, — Мама… Я только качала её в объятиях, напряжённо вслушиваясь в звуки за дверью. Удары прекратились. Крики тоже. Теперь я слышала только частое дыхание Лары, караулящей нашу крепость. Спустя пять минут Марк вернулся, шаркая ногами по подъезду. Почему никто из соседей так и не вышел? Почему нас никто не спасёт? А за шарканьем следовал стук каблуков по кафелю. — Лара, открывай, — я сразу узнала голос Лизы, — Это я, все нормально. Откроешь сама или мне открыть? Но её тон не сулил ничего хорошего. Путей отступления нет — у неё ключи. А за спиной Марк. Всё кончено. — Я сама. Лара сдалась. Скрипнула задвижка, и эхо подъезда пробралось в квартиру. Я закрыла глаза. Всё. Кончено. — Лара, что ты творишь? Грохот. — Лиза, пожалуйста, выслушай! — Ты совсем всякий страх потеряла, Лар, — строго заявила сестра, — Это слишком. Где они? — Посмотри на Алису! — взмолилась Лара, — Посмотри на неё, просто посмотри, ты мне поверишь! Лизонька, пожалуйста. Я сидела неподвижно. Даже Алиса замолкла, напрягшись всем телом. Мы обе едва дышали, будто надеясь, что в тени нас не заметят. Стук каблуков по полу означал, что сейчас все и решится, но непонятно в какую сторону. Лиза, как воинственная амазонка, уверенно вошла в комнату, по обыкновению кинула на диван сумку и уперлась взглядом в нас. — Ну. В коридоре шёл какой-то диалог на повышенных тонах. Я убью его. Убью к чёртовой матери, если он её тронет. Я посмотрела на Алису. Выход один. А в её больших изумрудно-синих глазах отражается ужас. — Покажи спину, Алиса, — попросила я. — Нет! — закричала девочка, вскакивая, — Не буду! Не буду! Нет! А дальше последовал оглушающий визг, девочка ринулась в коридор, вереща что-то неразборчивое. Уши закладывало, я абсолютно потерялась, теперь окончательно. — А ну… Лиза успела ухватить племянницу за локоть, а потом схватила поперёк туловища и без усилий подняла. Церемониться она не собиралась, а Алиса точно сражалась с самой смертью — брыкалась, пиналась, била руками и ногами, извивалась. Но Лиза оказалась сильнее и, бросив девочку на диван, с треском рвущейся ткани задрала её футболку. Глаза женщины расширились, губы в перламутровой помаде приоткрылись. — Бля-ять… — резко выдохнула она, ослабляя хватку. Алиса тут же вырвалась и унеслась прочь, к маме. Лиза замерла на месте, как вкопанная, глядя то на меня, то в коридор. Я должна была что-то сказать. Определённо. Но не могла, онемела, отупела, меня как царь Мидас коснулся и превратил в статую. Не из золота, конечно. Из ржавого лома — так это ощущалось, каждое движение, как будто металл корежится. Лиза сорвалась с места. Основное действо перенаслось в коридор, а я не могла заставить себя встать. — Марк! — закричала Лиза, — Ты знал? Знал?! — О чем, блять? Все три ебанулись?! — Алиса, покажи… — Не трогай моего ребёнка! — голос Лары сорвался, — Не трогай! — Ма-ама! Мамочка, давай уйдём! Я-таки встала с усилием, будто тело весило тонну, а на плечах каменная глыба придавливает к земле. Из коридора на пол падали тени, и по их расположению я заранее поняла, что ничего хорошего не происходит. А потом взгляду открылась картина — Лара сидит на полу, прислонившись к шкафу, Алиса, уткнувшись носом ей в грудь, вжимается в маму всем телом и что-то вскрикивает, задыхаясь. Над ними стоит Марк, нависает, как гильотина, упирается в стену рукой. За его спиной суетится Лиза. Её кулаки сжаты, костяшки побелели. — Вы оба! Оба, блять! — Лиза вклинилась между родителями, — Вы пугаете ребёнка! Марк, ты знал, что Софья её херачит, как Сидорову козу? — Уйди нахуй, это моё дело, — он попытался отпихнуть её в сторону, — Сестра твоя ебанутая, не знаешь будто! — Ты видел, что твоя мать с ней сделала?! — Мамочка, давай уйдём, пожалуйста, пожалуйста! Меня даже никто не заметил. Два самых дорогих для меня человека рыдают в голос, сжавшись на полу, а я бездействую. Вот преступление. Виновата. Виновата! Все смешалось. В ушах стоял гул, точно рядом разорвалась бомба, все происходило теперь как в замедленной съемке. Марк и Лиза орут друг на друга, она толкает его в грудь, а у него пока хватает совести не бить женщину. Слов я не слышу. Перевожу взгляд на окно кухни, что видно через открытую дверь. Дым заводов спокойно поднимается вверх, как и всегда. Снаружи обычный весенний день. Март нас предал. — Все будет хорошо, — бормочу я, опускаясь на колени рядом с Ларой, — Пожалуйста, попробуй успокоиться. Её рука сжимает моё предплечье, непреднамеренно впивается ногтями в кожу. Лара смотрит так, будто я могу по щелчку пальцев все исправить, будто надеется, что все это просто сон, иллюзия, трейлер к событиям, которые случатся, если неправильно себя вести. Игнорируя происходящее вокруг, я улыбаюсь из последних сил, целую её в лоб. — Ты трясешься. — Знаю, — из моего горла вырывается смешок, — Ты просто дыши. Хорошо? А потом Лиза тоже заплакала. Я не ожидала — вообще мало чего из сегодняшних событий ожидала. Из синих глаз, точно как у Лары, лишь чуть темнее, беззвучно хлынули слезы. И я поняла почему. Потому что, дернув незапертую дверь, в квартиру вошли двое мужчин в синей униформе, а за ними женщина лет пятидесяти с лишним, с ужасной высокой причёской. — Ларочка, прости меня, прости! — О, Орлова, все те же на манеже, — хмыкнул один из мужчин, обнажая золотой зуб, — Какой раз, юбилейный? — Был уже юбилейный, — фыркнул Марк, — Уколите её чем-нибудь, вам Лиза объяснила ситуацию? Один из санитаров, тот, что повыше и побледнее, задумался. А потом удивленно спросил, указав пальцем на сидящих на полу: — Украла ребёнка? Она, что ли? Лара, твою дивизию, ты чего? Я кинулась к мужчине, схватила его за плечи и, глядя прямо в глаза, затараторила: — Он врёт! Врёт, он врёт, она просто… Вы что? Не надо, пожалуйста, я объясню… — Извините, она пьяная, — Марк оттащил меня в сторону, — Вечно так, как перепьет. Я перевела затуманенный взгляд на женщину в белом. В голове всплыло имя — Татьяна. Да, Татьяна Андреевна. Она устало вздохнула, припадая толстым плечом к стене: — Пакуйте эту, чего встали? — махнула рукой, — Тут все ясно. И меня словно включили, будто кто-то дёрнул рубильник, и я вернулась в собственное тело. Не отдам! Я не придумала ничего лучше, чем упасть на колени перед фельдшером, понимая, что физически мне с ними не справиться. Хорошо, женщина не узнала меня — тоже бы скрутили. — Пожалуйста, не надо! — я сложила руки в мольбе, — Бога ради, я прошу Вас, я умоляю, оставьте её здесь, она ничего не сделала! — Тоже сейчас поедешь, а ну прекращай! — гаркнула Татьяна Андреевна, — Бухать лишь бы… Уберите это от меня! Алиса кричала ещё громче, чем раньше, вцепившись в Лару, а мужчины неловко мялись рядом, никто не решался оторвать дитя от груди матери. Поэтому этим занялся Марк. Лиза стояла в дверном проеме гостиной, очевидно не веря в происходящее. Я поняла — она и вызвала скорую ещё по пути сюда. То, что должно было нас спасти, нас погубило. — Умоляю, не надо! Хотите… деньги? — продолжала я, стоя на коленях и хватая ртом воздух, — Что хотите? Что угодно, только… Лиза, схватив меня за руку мёртвой хваткой, потянула меня по полу в сторону от фельдшера. Наверное, так было правильно. Но в тот момент я лишь продолжала кричать, клясться и умолять. — Нет! Нет, не трогай! — рыдала Лара, пытаясь удержать девочку в своих руках, — Алиса! Уйдите, не трогайте, это моя дочь, моя! — Хуже будет, отдай ребёнка, — подкидывала дров в костёр Татьяна Андреевна, наблюдая издали. — Ну-ну, — почти заботливо причитал санитар с золотым зубом, — Сейчас поедем, укольчик сделаем. А потом накрыло страшное осознание — ничего уже не сделать. Конкретно сейчас уже ничего. Вот бы отмотать время вспять, сбежать через окно, не звонить Лизе, уйти раньше на десять минут, сказать другое, сделать иначе! Господи, не оставь, не оставь! Осознание накрыло не только меня. Лиза подошла к Марку, пытающемуся вырвать девочку из рук Лары, почти мягко сдвинула его в сторону. — Лучше я, — прохрипела она. Марк, озлобленно скалясь, махнул рукой и ушёл на кухню. Лиза взглянула на рыдающую сестру и бьющуюся в истерике маленькую племянницу. Не знаю, было ли ей уже больно или ещё не дошло, нахлынуло ли чувство вины, но она присела на корточки рядом, наступив на подол своей красной юбки, и негромко попросила: — Отдай её мне, Лара, — осторожно протянула руку, тонкие пальцы с нежным маникюром, — Пожалуйста. Я не наврежу ей, обещаю. — Мамочка, не отдавай! Мамочка, не пойду! — Так нужно, — вкрадчиво продолжила Лиза, — Я все исправлю, но сейчас так нужно. Она понимала. Но способна ли мать на такое? Даже во благо. Во благо ли? Моя Лара зажмурилась так сильно, что проступила венка на лбу. Отвернулась, издав протяжный болезненный стон, и расцепила руки. Алиса, уже сорвавшая голос, оказалась на руках родной тётки. Санитары сгребли Лару с пола, подняли, но прежде чем я успела ещё что-то увидеть, Лиза сунула мне Алису и ключи. — Быстро, — прошипела она прямо мне в лицо, — Идите в мою машину и сидите там, ждите меня. Поедем в отделение. Алиса уже не кричала, когда я несла её по тротуару, ощущая голыми ногами острые камни и скользкий лёд. Девочка только всхлипывала, бормотала что-то про маму, безвольно повиснув на мне. Ей очень долго придётся работать с психологом — почему-то показалось, что это основная проблема. Ветер сдувал назад мои белые волосы, намокшие от слез, пота и водянистых снежинок. А небо над головой такое синее-синее. Как её глаза, когда она улыбается. Прячет нос в одеяле, хихикает, вертит головой, не давая поцеловать — играет со мной, как с ребёнком. Сегодня было сонное воскресное утро. Мы сидели на кухне, завтракали… чем же? Вроде, геркулесовой кашей. Лара говорила, что это «каша красоты», что очень полезная, все такое. Мы шутили о чем-то, она смеялась, такая сонная, милая, точно котёнок. И солнечные лучи играли в её русых волосах, отражались в васильково-синих глазах, целовали пятнышки веснушек и оголенное плечо, с которого сползла лямка майки. Нет, это было не сегодня. Сотни-сотни лет назад. Внутри ничего. Безразличная пустота и вой ветра. Словно наблюдаю последствия взрыва в замедленной съемке. От меня оторвали кусок. Отпороли лоскут. Продырявили сердце. Но прежде чем я в полной мере все это прочувствую, пройдёт какое-то время. Кружит вороньё над пепелищем, над козырьком подъезда, над балконом, за которым мой дом. Был. Я сажаю Алису на заднее сиденье, сама забираюсь в салон рядом, блокирую двери зачем-то. Точно прячемся от зомби во время апокалипсиса. Пахнет духами и холодом. Девочка вся продрогла в лёгкой футболке, но ничего, чем можно ее укутать, не видно. И спустя пару минут из подъезда выводят Лару. Она еле переставляет ноги, светлые волосы треплет холодный ветер. Мой маленький призрак. Путеводная звезда в бледнеющей дали, которой самой никто не указал путь. Лара смотрит в нашу сторону, но не видит нас. Сквозь меня проходят насквозь осколки битого стекла, горячие угли впиваются в ноги. — Мама… — выдыхает Алиса, завидев знакомый силуэт. Я рывком сажаю девочку к себе на колени, разворачиваюсь, держу её голову руками в одном положении, не давая смотреть на то, как Лару запихивать в серую буханку с крестом. И сама не могу смотреть. Не вынесу. Это убьёт меня. Может, уже убило — бывает же, что люди с колоссальной кровопотерей или даже открытым переломом черепа встают на минуту, говорят что-то — и падают вдруг замертво. Шок, наверное. А небо, да, оно синее-синее. И солнечный круг, как в детской песенке. — Алисонька, ласточка моя, смотри, какое небо, — с придыханием шепчу я ей на ухо. — А мама… — Смотри, какое небо, Алиса! Просто смотри на небо. Смотри на небо. Смотри на небо. Слышу, как хлопает дверь скорой. Как рычит мотор. Как гремит эта груда железа, гордо именуемая машиной. Финал был такой, не очень радужный, но очевидный и предсказуемый — дверь скорой захлопнулась. К черту.