Совет да любовь

— Знаешь, я хотел кое-что показать тебе, — сказал ему однажды Канада, как всегда улыбаясь. С первой ночи у них не было больше ни разу, что поначалу Украину только радовало. Не надо было придумывать нелепые отговорки и оправдания, Канада к нему в этом плане больше не лез, но… Но спустя месяц жизни такой Украине стало тоскливо. Он помнил их ночь, вспоминал каждый раз под душем, сгорая от стыда, и занимался самоудовлетворением, пихая пальцы в задницу. А потом ходил несчастным целый день. Ничего ему не хотелось, себя он ненавидел за дурную привычку, а Канаду — за то, что тот такой деликатный. Сказали ему — не будет, значит — не будет. Канада не позволял себе даже хоть немного распустить руки, а Украина видел, как ему хотелось. По жарким взглядам, направленным то на ключицы, то на бедра, по закушенной губе и топорщившимся штанам. Канада так смотрел на него, что Украине самому становилось невыносимо горячо, но он не смел нарушить дистанцию, которую сам же и обозначил, не смел сделать первый, решавший все шаг. Канада только целовал его своими мягкими, нежными губами. В щеку, как тогда, в первый раз. У Украины сжималось сердце, когда он чувствовал, как эти губы трепетно касаются его кожи, ненавидел себя, но всегда в душе представлял, как эти губы так же трепетно касаются головки его члена. Еще Канада иногда трепал его по волосам, как какую-нибудь любимую зверюшку. Украину поначалу это бесило — Америка делал абсолютно так же. Но потом он понял — не так. У Канады рука тяжелая, успокаивающая, осторожная. А у Америки — резкая, порывистая. Теперь он даже с закрытыми глазами их не перепутает. О «проблеме» Канады они больше не говорили. Канада вообще стал мало говорить — особенно, когда заметил, что Украину его постоянные запинки раздражают. А курить или постоянно пить Канада не хотел настолько явно, что Украина чувствовал себя ужасно виноватым. Почти даже раскаивавшимся. Откровения Канады о его первом муже казались бредом, просто кошмаром, но Украина все равно постоянно думал об этом. Кролики скакали в его снах, и наутро дико болели глаза, небо по ночам было как никогда ясным и темным, а ожоги с плеч Канады исчезли, будто и не было. Может, и правда приснилось? — Так что ты хотел показать мне? — Украина подозревающе щурится на своего мужа (подумать только — муж!). Тот очевидно нервничал. В смысле, еще больше, чем это бывает обычно. А значит, для него это очень важно. — Я… Помнишь, я говорил, что художник? — промямлил он, кося своими большими красными глазищами в сторону. Он был настолько мил, насколько возможно — этакий плюшевый мишка. — Ну, помню, — кивнул Украина. Канада упоминал об этом всего несколько раз, и то как-то случайно, поэтому он не интересовался подробнее. — Я… — Канада сглотнул Украина сердито поморщился. Ничего толком этот идиот сказать не может! — Да все в порядке, Канада, — в противовес своим мыслям, произнес Украина спокойно, — Скажешь, когда будешь готов. А с Канадой ведь по-другому нельзя, только вот так — осторожно, ласково, как с маленьким. После слов Украины канадец сразу стал выглядеть лучше, успокоился, собрался с мыслями. Украинец про себя облегченно улыбнулся. — Я скажу, — улыбнулся Канада, — Я хотел-бы показать тебе свои… Картины, если это можно так назвать. Я самоучка, но рисую давно, так что, надеюсь, что у меня получается. — Картины? Хорошо, — покладисто кивнул Украина. Сначала он удивился — трудно представить Канаду стоящим у мольберта и изображающим какой-нибудь пейзаж, несмотря на то, что Канада — порядочный мямля, рисовать классику совсем не в его характере. А потом в Украине проснулось любопытство. Какие они — эти картины? Он даже представить себе не мог. У Канады на втором этаже в их доме был свой кабинет, и Украина не совался туда — чужое личное пространство, все-таки. Но сейчас Канада потянул его, дергая за рукав, именно туда. Дверь не скрипнула, когда канадец открыл ее перед Украиной, пропуская вперед. А у того глаза разбежались. Тут царил неописуемый бардак. Везде валялись какие-то листы, холсты, краски, карандаши и другой невнятный художнический мусор. Стояли пустые мольберты, было несколько длинных столов по краям комнаты, и они ломились от всяких коробок с маркерами и альбомами, странными записными книжками, многочисленными блокнотами и прочим. И это Канада недавно заявлял, что он любитель?! Да он, судя по всему, все магазины для художников скупил. Для Украины было очевидно, что Канада вкладывал в свое увлечение душу. В глазах зарябило, и лишь спустя минуту взгляд смог зацепиться за стену, на которой висело… Изображение его собственного лица. Лица Украины, то есть. Он на ней сонно закрывая один глаз и щурясь, зевал. Волосы были разбросаны по макушке в неописуемом беспорядке, на фоне была невнятная помятая подушка, а на лице маркером было нарисовано сердечко. У Украины больно и горячо екнуло внутри, когда он понял, кем оно нарисовано. Канада неловко мялся сзади. Когда он понял, на что смотрит Украина, то стал настолько красным, что его уши сливались с волосами. — Это… Так, — неловко, будто оправдываясь, пробормотал он, опуская голову вниз. Но Украина уже не обращал на его реакцию внимания — он осматривался внимательнее, замечая все больше такого, что душу выворачивало наизнанку. Вот Америка без своих темных вечных очков, и правый глаз его немного косит в сторону. Америка улыбается — Украина никогда не видел у него такой искренней улыбки. Казалось, самой искренней на свете. Вот опять сам Украина — он лежит, завернутый в одеяло, и спит. Чужая рука нарисовала его настолько реалистично, что он буквально слышит собственное сопение, и даже может различить, как тоненькая ниточка слюны стекает на подушку. Украина вертел головой все сильнее, жадно впиваясь глазами в изображения, старясь насытиться им, будто бы даже украсть, отпечатать на внутренней стороне век, чтобы они были с ним всегда, настолько это было прекрасно. А Канада робел все больше. Чужое молчание било по сердцу наотмашь, ему казалось, что Украина опять презирает его, а то и вовсе никогда не прекращал. Ему поминутно в голову стреляли сомнения, и весь он наполнялся жуткой первобытной паникой, даже страхом, что его сейчас за что-то непонятное снова люто возненавидят, и не позволят даже того, что есть сейчас — укрывать чужое замерзшее тело одеялом по ночам и осторожно целовать в щеку. Даже такой малости он был безумно рад, потому как давно понял, что влюблен в своего младшего мужа намертво, и глазами оторваться не может — все любуется, будто им, глазам этим, на Украине медом намазано. А Украина все стоял. Смотрел, затаив дыхание, молчал. И думал. Рисовал ли Канада уже тогда? И если да, то что? — Если тебе не понравилось, так и скажи! — вдруг неожиданно громко, яростно и четко выговорил Канада. В голосе у него была безумная обида. Он ведь и рисунки эти никому больше не показывал, даже Америке. Украина вздрогнул от звука чужого голоса и вышел из транса, прекратив в который раз гипнотизировать взглядом свое же нарисованное осторожными мазками краски лицо. — Понравилось, — сказал он, — Безумно понравилось. И все противные чувства Канады вдруг схлынуло волной, а после осталось какое-то мягкое невнятное тепло и смущение. — Правда? — непонятно на что надеясь, спросил он. А Украина молчал, только кивнул. Потом подошел к одной картине, погладил рукой самодельную кривую рамку. Она была шероховатая, из соснового дерева, и на ней умелой рукой Канады были нарисованы кролики. Украина огляделся еще раз, но по новому. Вон луна проглядывает из-за штор, а вон кроличьи уши. Он вдруг почувствовал, как обручальное кольцо сильнее сжало палец. Опустил незаметно от Канады взгляд — светится. В полумраке кабинета это хорошо было видно. Да что же происходит? В голове у Украины все смешалось, и кровь шумно забила в ушах, отстукивая гулко бьющемуся сердцу в такт. Или только кажется? Может, и не происходит совсем ничего? Но кольцо давило сильнее, палец уже, кажется, посинел. И тогда Украина ощутил чей-то взгляд. Он не принадлежал Канаде, и это чувствовалось, но он не был злобным, скорее… призрачным. А в голове с тихим звоном щелкнуло, когда взгляд Украины вдруг напоролся на нож. Украина сразу его узнал, пусть и не видел ни разу, потому что на его ручке был вырезан точь в точь такой же рисунок, как у Канады на спине. Лезвие блестело зазывно, вызывающе, а Канада все мямлил на фоне неуверенно что-то о том, как он рад, что Украине понравилось его скромное увлечение. — Канада, — вдруг перебил его Украина, играя с ножом в гляделки. И это не шутка — казалось, что нож был живым, — Скажи, за что ты ненавидел меня раньше? — Я… — Канада запнулся, — Я не ненавижу тебя. — Но раньше ненавидел ведь? — сухо заметил Украина, — Можешь сказать, почему? Это очень важно. Канада опять мялся и жестко тупил, нож подмигивал светом, и знал бы кто, как Украину вся эта котовасия бесила. Чертова непонятная путаница, Украина не понимает ровно ни хрена, хотя находится в самом эпицентре событий, чуть ли не в центре огненного смерча, и осталось только ждать смерти. Причем, не понятно, чей — то ли кто-то один умрет, то ли все сразу, то ли просто кролик. И луна, конечно же. Как без нее? — Да… Конечно. Если тебе надо, — выдавил Канада горько, — Ты мне не нравился, потому что постоянно вис на России и предъявлял при этом какие-то требования. Того же Эстонию Россия с такими заморочками давно послал, а тебя все слушает, в рот заглядывает. И деньги подкладывает. Украина тяжело вздохнул, пытаясь усмирить внутреннюю ярость. Канада, вообще-то, был прав во всем, и пусть даже Украине не хотел этого признавать, причина у его внезапного вопроса была совсем другая. Он незаметно для Канады сцапал нож, обернулся к нему полубоком, в глазу мигнуло, кольцо на пальце сжалось, и будто благословило — дерзай. — А я тебя знаешь за что ненавидел? — спросил Украина, крепче сжав резную ручку ножа в руке, и сразу продолжил, не дождавшись ответа, — Я ненавидел тебя потому, что ты казался мне бесхребетным лицемером, во всем потакающим Америке. Потому что я видел, какой ты — не добрый, не милый и вежливый, а просто черствый. Всегда таким был. Потому и твой первый муж умер. Лечить тем же, чем заболел, да? — Нет!.. Не говори так!.. — крикнул Канада почти без запинки. И совсем не заикаясь. Украина улыбнулся, но канадец этого не заметил, поглощенный эмоциями. — Правда глаза режет?! — фыркнул Украина, — А я скажу тебе, какой ты на самом деле! Ты грубый и жесткий. Ты справедливый, но только для своих и только на своем, особом уровне. Только ты почему-то сам об этом забыл, идиот! Канада отшатнулся было от него, но Украина подлетел к нему стремительно, махнул лезвием ножа перед его ошарашенным лицом, вложил в его руку нож, дернул за локоть и направил острие прямо на себя. — Давай! — зашептал он, вглядываясь в чужие широко распахнутые красные глазищи, — Убей меня! И ты свободен! Все, что тебе нужно было сделать, это убить своего мужа. И тогда кролик внутри тебя умрет. Ты-то ведь не он. Канада замер. Потом вдруг сжал нож крепче, а Украина зажмурился от страха. Он готов был пожертвовать собой, потому что искренне верил, что Канада должен вылечиться. Он считал Канаду достойным, чтобы умереть ради него. Но несколько минут ничего не происходило. Украина думал, что Канада решается. Ведь если Украина правильно понял (а он не мог ошибиться!), то все сходиться. Канада убьет Украину, и «проклятие» спадет. Может, Канада себе даже нового младшего найдет, и заживет с ним счастливо. Последняя мысль причиняла почти физическую боль. Но вдруг его обняли. Стиснули в стальных объятьях чуть ли не до боли и стали лихорадочно целовать в макушку, что-то нашептывая. — Какой же ты дурак, — расслышал он четкий шепот, и тут же изумленно раскрыл глаза, уставившись на вдруг не косноязычного Канаду. Получилось? — Просто слов нет, — причитали дальше, Канада покрывал поцелуями его лицо, нежно гладил и обнимал, а Украина стоял в ступоре дальше, — Дурак-дурак-дурак! Получилось! Украина обнял Канаду в ответ и заревел. Из него выплескивалось все — и стресс их совместного последнего месяца, и ожидание смерти, и даже горечь от отчужденности Канады. Украину гладили по спине, успокаивающе перебирали волосы, целовали в щечку в ушко, в глаз, и, самое сладкое, — в губы. Канада не мог остановиться, не мог оторваться от него, и Украина только сейчас понял, насколько он на самом деле сдерживался и терпел все это время, потакая его и в самом деле глупому капризу. И Украина начал целовать его в ответ — куда смог дотянуться. Подумать только, как он скучал по такому Канаде — любящему его, Украину, ласкающемуся постоянно, делящемуся своим обжигающим теплом. Канада внезапно поднял его на руки и понес в спальню. — Я ничего не буду делать, если ты не хочешь, — зашептал он горячечно Украине в ухо, — Только дай мне целовать тебя! Господи, ты меня с ума сводишь, я думаю о тебе и о нашей ночи постоянно, как мальчишка в пубертате, хочу ласкать тебя, хочу любить тебя, только позволь!.. И Украина согласно мычал в поцелуи, шептал что-то свое в ответ, позволял страстно ласкать и любить себя, ласкался и любился в ответ. Он уже не помнил, как его уронили на кровать и придавили сверху, но в его памяти навсегда отпечаталось, как Канада внезапно нырнул вниз, перевернул Украину на живот, раздвинул ягодицы и бесстыдно толкнулся туда языком. Украина кричал, подавался бедрами назад, на глаза выступали слезы от болезненного сладкого удовольствия. А после Канада взял его уже членом. Боже, как Украина соскучился по «Принцу Альберту»! Тот так сладко задевал внутри все чувствительные точки, до которых сам Украина не в силах был дотянуться пальцами. Ноги у Украины совсем уже разъехались и не съезжались обратно, а они с Канадой все трахались и трахались — раунд за раундом, раунд за раундом. У них было уже по меньшей мере три вязки, но Украине хотелось еще. Они оба так соскучились друг по другу за этот жалкий месяц, что просто не могли остановиться. А за окном уже давно стояла ночь. Только луна поблескивала, и на миг могло паказаться, что она вдруг стала кристально чистой, но потом все кратеры вернулись на свое законное место, и этого казуса никто не заметил. В кустах мелькнули уши кролика. Или это заяц был?

Вместо эпилога.

— Я же говорил, что они будут отличной парой, — довольно хмыкнул Россия, издали наблюдая за Канадой и Украиной, гуляющими по парку с коляской. — Ой, что Ельцин будет отличным президентом, ты тоже говорил, — отмахнулся от него Америка, поправляя сползающие на нос темные очки и цепляясь своей маленькой лапкой за широкий локоток России, — И что в итоге? Спился! — Кто, он или я? — хохотнул Россия, ласково притискивая к себе Америку и накидывая на его плечи пиджак, который он ранее нес в руках. Вечерело и становилось прохладно, — Нет, я в таких вещах разбираюсь. Сразу увидел, что между ними искрит. — Про Ельцина ты говорил аналогично, — закатил глаза Америка, кутаясь в россиюшкин пиджак и с удовольствием вдыхая родной запах сигарет, одеколона и чего-то такого невнятно-мускусного, от чего ему всегда кружило голову, — Но пара они и вправду замечательная. — А я о чем, — Россия приобнял США за талию и повел по аллее мимо зажигающихся фонарей по выложенной тротуарной плиткой дороге в прямо противоположную от Украины с Канадой сторону, откуда раздавались крики волнующихся родителей, — Все-таки, не зря мы их свели. Так бы еще три года вокруг друг друга с бубном плясали, а теперь — красота. — М-да, — согласился Америка, подлезая России под руку и прижимаясь еще теснее, — Только бедный ребенок. Будет у него вместо двух папочек две мамочки. — И два добрых дяди, — усмехнулся Россия, скосив глаза на чужую растрепанную голубоволосую макушку, — Которые, если что, научат его плохому. Америка с Россией ушли. В коляске лежал смуглокожий малыш с темными глазищами и тянул крохотные ручки к своим «мамочкам». Канада с Украиной счастливо улыбались, постоянно глядя на него с немым обожанием, и сюсюкались по очереди. Лунный Человек заслуживает второго шанса.