Терапия для призрака

Первые ночи приходилось лишь привыкать. Снова привыкать к шуму проносящихся мимо поездов, к мерцанию время от времени обновляющегося табло, к холодному, даже ледяному бетонному полу. Ровнять дыхание, да смотреть в потолок бешеными, широко открытыми в панике глазами. Когда он впервые снова очутился здесь после того, как закрыл глаза, даже не опустив еще голову на подушку — охуел. Других слов не подобрать. Тринадцати лет было мало? Что вообще, блять, произошло, что он снова здесь? На этой хитровыебанной станции без выходов наружу, в этом аду, его личном аду. Или уже не только его? Всю первую ночь он в панике лежал на спине, скребя ногтями плечи, проклиная всеми известными проклятиями Дрима, что когда-то вытащил его отсюда. Потому что, если так рассуждать, кто еще, если не он, снова запихнул его в эту тюрьму? Время здесь шло так же, как в реальности, это он понял, мысленно отсчитывая минуты в голове. Каждый час — обновление табло. Каждый час отчаяние захлестывало его еще больше. Проснулся он от того, что с края крыши его дома слишком шумно свалился снег. Он тоже свалился. С кровати, в холодном поту, почти задыхаясь, словно все это время пробыл под водой без воздуха. Долго потом пялился в зеркало, осматривая оставленные им самим синяки на плечах. Уже успевшие приобрести красновато-фиолетовый оттенок борозды откликались дикой болью при каждом мимолетном касании, но Ревайвбур этого не замечал. Не замечал блять, потому что само его нахождение на этой станции, пусть даже и во сне, было проблемой посерьезнее всяких царапин-синяков. С тех пор каждую ночь его мучили кошмары. Даже не так. Один и тот же кошмар. Все та же блядская станция. Все то же блядское табло. Все те же проносящиеся мимо поезда. На шестую ночь, проведенную лежа на спине, в очередном захлестывающем с головой приступе отчаянного страха остаться здесь навсегда, возникло рискованное желание. Тупая, но очень заманчивая хотелка осмотреться. Или хотя бы голову повернуть. Он и повернул. Увиденное поставило в ступор. В меньше чем метре от него была стена. На стене — много-много хаотичных полос и пятен грязно-голубого цвета. Кажется, будто эти пятна слегка светятся в темноте бледным, призрачным, фосфорным светом. Призрачным… Всю оставшуюся ночь он провел, изучая взглядом эту стену. Выцепляя отдельные борозды, все больше убеждаясь в своих догадках. Пятна и борозды соединялись по пять. Как пальцы на руках. Ему даже померещились совсем бледные, выцветшие отметины ладоней кое-где. «Кровавые отметины» — как мысленно отметил он сам для себя. В седьмую ночь осмелел. Вытянул до боли в мышцах руку и приложил плотно к самому низкому следу чужой ладони на стене, боясь сдвинуться с места. Приложенная рука встала как влитая. От этого неприятно кольнуло где-то в ребрах. Руку он не убрал до самого пробуждения. Еще две ночи бездействовал, смотря за стеной. Отметин на ней не прибавлялось, старые выцветать не спешили. Словно тот, кто их оставил, уже давно не подходил к стене. Может и вообще сгинул восвояси, а Ревайв мучается и строит догадки по тому, кого уже не существует. Хотя тот и понимал, что подобная мысль — лишь утешение. Что обладатель этих рук где-то здесь бродит и умирать не спешит. Не может умереть тот, кто и так живым никогда не был. Одиннадцатая ночь стала открытием. Он сел неспешно, разминая затекшую спину, за полтора часа до предполагаемого пробуждения. Да так и застыл. Внутри несколько похолодело от осознания, как близко все это время к нему было это создание. Желтый с многочисленными потертостями свитер прорезает наискось сквозная рана, пропитавшая края ткани голубой, почти синей кровью. Большие, темные, словно стеклянные глаза пялятся куда-то перед собой, голова неестественно склонена вперед, словно на невидимой веревке подвешена. Руки тоже висят, еле подергиваются пальцы и даже отсюда, с расстояния метров пяти, можно разглядеть их побелевшие кончики. От неприятной мысли о том, как эти пальцы стирались в кровь до самых костей о стену, болезненное покалывание находит и на собственные руки. Ревайв кривится от отвращения. Ревайв силится не отвернуть взгляд от того, кого видел всего раз в жизни. И отделаться от навязчивых противных мыслей тоже не может, заставляя себя наблюдать за этими обреченными останками человека, другой частью которого был и сам Ревайв. Мысленно он уже по привычке продолжает отсчитывать секунды. На три тысячи шестисотой (дальше его отсчет обнулялся и все шло по новой) существо, стоящее к нему боком, жмурит глаза, впервые подает признаки жизни. Жмурится до боли, вжимая голову в плечи, отворачивая лицо куда-то в сторону. Табло загорается. Проходит несколько минут, прежде чем призрак возвращается к первоначальному состоянию. Хочется спросить, нормально ли ему вообще, что у него тут каждую ночь валяется в панике полуживой чел и лапает его стены. Но ответ в голове — режущий по разуму, уж слишком омерзительно правдивый — возникает сам собой. Плевать ему, до глубины изодранной в клочки души уже похуй на то, кто тут валяется, у кого тут паничка и подобное. Тот уже сломался. Наблюдение за существом продолжается еще ночей пять. Не то чтобы времяпровождение его отличалось хоть каким-то разнообразием. Делится оно на два состояния: когда он просто стоит и когда прячет взгляд от света обновляющегося табло. Словно часы с кукушкой, то, что он шевелится, оповещает вместе с табло о том, что прошел еще один час, ничтожный по сравнению с долгими годами, проведенными здесь. Еще один час в копилку к шестнадцати годам, которые того сломали. Одну ночь Ревайвбур пропускает. Хочет проверить, уйдут ли кошмары, если он не поспит хотя бы один раз. Наивно лелеет надежду, что больше не придется видеть и слышать эту поганую станцию. Что не придется видеть то существо, прислонившееся к стене. Сам он не понимает до конца, что в этом такого. Дело даже не в нежелании оставаться в том месте, которое разбило и расшатало его психику. Хотя, спорить бесполезно, это тоже присутствует и этого намного, блять, больше, чем может казаться на первый взгляд. Но все еще не главное. Все еще не является основной причиной его беспокойства и желания покинуть то место, куда он попадает по ночам. Весь следующий день ходит овощем и клюет носом. Другие внимания особо не обращают, кажется, что привыкли к любому состоянию Ревайва. Тот все так же раздражает своим поведением, даже когда у него пиздец на душе творится, ибо блять никто не знает, что каждую ночь он опять и опять оказывается в своем персональном аду. Еще и наедине с тем, кто тоже является болезненным напоминанием об отжившем свой век человеке. Отвыкший от бессонных ночей полумертвый организм рубит уже под вечер. Ревайв склоняется прямо над столом, не замечая, как роняет голову на ворох скомканных бумаг, покрытых какими-то надписями, выведенными его же почерком. Открывая глаза, он впервые произносит во сне слова. Смачно так матерится, последними словами кроя себя, свои мозги и станцию. Потом вспоминает о том, что не один здесь, глядит на бледный силуэт. Даже не шелохнулся. С одной стороны это хорошо, а с другой… Зараза. Точно зная, что имеет в запасе больше времени, чем обычно, он поднимается. Ноги не слушаются, хватаются судорогой. Пришлось ждать, пока не утихомирится тело, не желающее ходить по этой станции больше. «Успокойся, я, блять, тоже не горю желанием, но надо же что-то делать. Не валяться же нам на полу каждую ночь, черт возьми», — мысленно говорит сам себе Ревайв. Хотя, признаться, звучит заманчиво и даже слишком. Он обходит станцию вокруг. Каждый угол, каждую отметину он помнит. Помнит где и в какой момент своего пребывания здесь избивал стену в мелкое крошево, разбивая костяшки кулаков. А вот следов голубой крови не помнит, не помнит клочков желтой шерсти со свитера на полу. Хоть убейте, но это уже сделал новый жилец этого ада. Наконец, обойдя по десятому разу все вокруг, он возвращается к существу, подпирающему собой стену. Приближается совсем осторожно, не зная, чего ожидать от замершей фигуры, что словно вросла лопатками в стену. Смелея, ставит руку сбоку от чужого плеча на шероховатую каменистую поверхность, уставившись в бледный, прикрытый кудрявящимися мышиного цвета волосами лоб. Вздыхает прерывисто, еле шевеля губами, почти вслух отсчитывая секунды до момента, как загорится свет. И в момент, когда тело подает признаки жизни, пытается идти на контакт. — Гостбур. И это слово кажется пиздецки громким по сравнению даже с теми матами, что произнес Ревайв не так давно. Оно бьет по ушам и, кажется, вызывает тряску по всей станции, хотя на самом деле мимо просто проносится очередной поезд. И кажется за всем этим шумом его слов вообще не должно быть слышно, но, судя по всему, они возымели эффект. Так как существо распахивает глаза на несколько минут раньше и отрывисто смотрит на него одичалым взглядом. Но после из этих же глаз потоком бегут слезы и Гостбур громко, жутко, очень болезненно стонет, скатываясь по стене, вжимая в свои глаза рукав свитера, чтобы остановить это. От лица валит дым и раздается шипение. Ноги елозят по полу. Пальцы хватает судорога. А после все как-то само успокаивается, стихает и растворяется в дико давящей на уши, звенящей тишине. Ревайв молча садится рядом. Когда Гостбур отстраняет рукав от глаз — на шерсти налипли пятна растаявшей кожи призрака — они долго смотрят друг на друга пустым и странным взглядом. А после сломанное существо снова роняет голову на грудь и уже сидя замирает. Ревайвбур, спустя минуту тягучих мысленных рассуждений, молча замирает рядом. И когда просыпается за столом, среди вороха бумаг, тоже первое время не шевелится. В голове каша. И странный осадок на душе. Хочется гнать навязчивые, явно не его мысли прочь. А они, зараза, остаются. И требуют что-то делать.