Сердце Севера

Оркестр в четвёртый раз заиграл гальярду. Осенний бал блестел надраенным паркетом и россыпью драгоценностей, шелестел шелками и подошвами дамских туфелек, дышал винными парами и духами, танцевал, интриговал, поражал воображение, завидовал, скучал. Далвиар усилием воли сложил губы в рассеянную улыбку, глубоким вдохом прогнал усталость, сделал шаг, за ним другой, лёгкий и скользящий. Новые туфли впивались в кожу под косточкой, катилась вдоль позвоночника противная струйка пота, но Далвиар плыл по бальному залу, едва касаясь драгоценного паркета. Супруга короля может и должна принести земли или золото, союзников или армии. Она должна родить здоровых и сильных наследников. От фаворита короля требуется лишь одно. Он должен радовать и услаждать взор. Подобно короне, скипетру или мантии с горностаем он должен утверждать идею превосходства монарха над подданными. Ни у кого не может быть таких же искристых глаз, таких же шёлковых локонов, таких же манящих уст. Такого же лёгкого шага. Фаворит должен блистать изящными манерами и грацией движений. Он должен улыбаться и танцевать. Улыбаться всем и танцевать только с девушками, причём выбирая не самых знатных и не самых красивых. На этот танец он пригласил младшую дочь барона Вордена, неприметную пигалицу, похожую на ребёнка, ради шутки нацепившего матушкины парчовые робы и украшения. Оторопевшая от неожиданности, она сумела справиться с волнением и оказалась партнёршей лёгкой и послушной, хоть и не особенно искусной, выполняющей фигуры замысловатого танца с бездушной точностью заводной куклы. Далвиар успевал кружить девушку, легко подхватывая её за тонкую талию, и при этом не упускать из виду короля, его венценосную супругу, брата короля принца Эральда, которому лучше не попадаться в пустынном коридоре, первого советника графа Кованса, которому вообще лучше не попадаться ни при каких обстоятельствах, смутно знакомого рослого господина с коротко остриженными светлыми волосами, которого Кованс подвёл к королю, бывшую фаворитку короля леди Сивеллу, заливистый смех которой звучал громче и резче виолы оркестра… Важно было не упустить того момента, когда королевская чета покинет бал. Стоит ему задержаться хотя бы на один танец, и назавтра вся столица будет судить о том, как пьяного фаворита зажимали по углам все кому не лень, нет, его увезли в дом услад, нет, раздетого догола возили в открытой карете по городу, и это могли увидеть все, кому в ту ночь не спалось, а под утро его вытащили из постели графа Н., ведь всем известно, что такого рода юнцам всегда мало… Танец закончился. Далвиар вернул родителям девицу, вздохнувшую с явным облегчением, и, будто случайно, прошёл мимо огромного зеркала, убедившись, что тёмные локоны лежат на плечах в идеальном беспорядке, лёгкий румянец на щеках ему к лицу и тень улыбки не выдаёт усталости. Неожиданно в зеркале отразилась долговязая фигура, в которой он узнал Джакоба, личного слугу короля. Фигура склонилась к его плечу и проговорила: — Его величество желает видеть ваше сиятельство… — Что-то не так? — не оборачиваясь спросил Далвиар. Со старым слугой у него сложились вполне доверительные отношения, и нередко короткие, но всегда верные замечания: «не в духе», «принял лишнего», «воображает чепуху» — помогали ему найти к венценосному возлюбленному единственно правильный подход. Но в этот раз слуга ограничился простым: — Желает кому-то представить. Такое случалось. Сокровища короны следует держать на виду. Далвиар ещё раз окинул взглядом своё отражение, улыбнулся Джакобу, в наигранном восторге закатившему глаза, и снова ступил в море шелков, цветочных ароматов и драгоценностей, отражающих пламя сотен свечей, подвижное людское море, расступающееся перед ним с видимой неохотой, окатывающее его волнами неприязни, зависти, восхищения, похоти и любопытства. Склонился перед королем в низком и изящном поклоне, а выпрямиться пришлось от того, что цепкие пальцы подхватили его подбородок и вздёрнули резко, почти болезненно. Далвиар вгляделся в тёмные глаза, заметил тени и красные прожилки. Король тоже устал, а может быть, «принял лишнего», а значит, скоро покинет бал, а там и ему можно будет отправиться восвояси… — Прошу почтить вашим вниманием, сэр Кайден, перед вами граф Далвиар, волей Света глава рода Корделлов, пятнадцатый Щит Тёплой Долины и потомственный член большого Королевского Совета. Жёсткие пальцы наконец отпустили, и Далвиар с приятной улыбкой взглянул на нового знакомого. По правую руку короля стоял тот самый смутно знакомый мужчина, вблизи ещё более плечистый и высокий, с коротким ёжиком светлых волос и жёстким, ничего не выражающим лицом. — Далвиар, познакомься с сэром Кайденом из рода Дангаров, сыном барона Дэлана Дангара, да пошлёт ему Свет долгих лет. Кайден командует гарнизоном королевской крепости Медвежий Ручей, что на границе с Раддингом. — Мне кажется, мы встречались, сэр Кайден. Не подскажете ли при каких обстоятельствах? — обладающий более высоким титулом, Далвиар заговорил первым. Того требовала вежливость. Он также надеялся, что ему удалось удержать на губах лёгкую улыбку человека, увлечённого только ему понятной шуткой. Он граф и владелец одного из самых обширных и богатых майоратов в королевстве. Его невозможно унизить. Если только он не унизит себя сам. — Я бывал при дворе, ваше сиятельство, но не имел чести быть вам представленным. У него был низкий хрипловатый голос и светлые глаза. Холодные и прозрачные, как лёд. Как этот их Медвежий Ручей. От взгляда этих глаз по коже пробежал холодок, от кончиков пальцев до плеч. Это ощущение не было неприятным. Отчего-то вспомнился молодой и глупый жеребец, рыжий в яблоко, запах свежескошенной травы и сильная рука, взявшая задурившего коня под уздцы. А ещё вспомнилось, как влюблён он был тогда, как поверить не мог, что сам король, самый красивый и самый желанный на свете мужчина обратил на него внимание… Король отпустил его жестом руки. Далвиар и северный дворянин обменялись вежливыми поклонами. Потом был ещё один танец, невероятно, снова гальярда! И, танцуя с неизвестной и невзрачной девушкой, он заметил, как королевская чета, стараясь не привлекать к себе внимания, покинула бальный зал. Едва сдав девушку на руки шокированным родителям, которые так и не поняли, оказали им честь или же подвергли унижению, Далвиар подозвал своего слугу по имени Дей и велел подать карету. Сегодня он не будет ночевать во дворце. Сегодня он поедет домой. А когда он выходил из зала, казалось ему, что ледниковые глаза глядят ему в спину, и бежал по венам холодный огонь, выжигая усталость, и боль, и грязь чужих взглядов, оставляя лишь прозрачный и чистый холод далёких горных вершин, которых он не видел никогда и вряд ли когда-либо увидит. Старый городской особняк встретил Далвиара гулким эхом пустых коридоров и треском огня в огромных пещероподобных каминах. Видимо, весть о том, что хозяин ночует дома, обогнала его ненадолго, и огромная тёмная спальня не успела ещё прогреться. Зато на кухне нашлась горячая вода, и с помощью Дея удалось кое-как смыть пот, обрядиться в длинную тонкого полотна рубашку и забраться на кровать под тяжёлым балдахином, где могли бы просторно разлечься четверо. На пуховой перине, в гнезде из шёлковых простыней и одеял мягкой шерсти он вскоре согрелся, но сон никак не приходил. Дождь за окном шелестел осенней листвой, старый дом тоже мучился бессонницей, вздыхал и поскрипывал суставами, как пожилой дядюшка, в темноте пробирающийся на кухню за стаканчиком припрятанного виски. Далвиар любил этот дом. Одиннадцать лет назад, тринадцатилетним ребёнком, с трудом сдерживающим слёзы, он впервые переступил его порог. Чтобы стать супругом семидесятилетнего ярла Ллвида, первого министра, незадолго до их встречи ушедшего в отставку. Когда в огне внезапной вспышки кровавой лихорадки в две недели сгорели его родители и старший брат, когда из любимого и балованного младшего сына он превратился в пятнадцатого лорда Тёплой Долины и по приказу короля был доставлен в столицу для принесения вассальной присяги, королевский приказ о супружестве с отставным министром показался ему глупой прихотью монарха, скорее нелепой, чем жестокой. Лишь много лет спустя, перешагнув порог юности, он понял, что никогда не будет ему позволено взять в жёны женщину, зачать и вырастить детей, способных унаследовать его владение. Мужской брак навсегда оставит его бездетным, а значит, после его смерти Тёплая Долина перейдёт во владение короны. В этом понимании таилась и другая мысль, не оформившаяся, недодуманная: он жив, пока мил королю. Сегодня в глазах монарха он стоит больше, чем богатая провинция. Надолго ли?.. Далвиар поднялся на локте, протянул простенькую нить силы к стоящей на столе свече. Ровный и острый лепесток пламени раскрылся над фитилём, заколыхались на стене кружевные тени. Этот простой трюк был первым, чему научил его супруг, заменивший отца. Далвиар долго не верил, поражался, пугался и в конце концов впал в полнейший восторг, открыв в себе магический дар, ненадёжный, капризный и совершенно восхитительный. Тогда супруг в своей жестокой мудрости привёл его на площадь, поглядеть, как сжигают колдуна. Велел Далвиару смотреть, и он смотрел, не в силах оторвать глаз от зрелища немыслимо ужасного и оттого гипнотически захватывающего. Казалось тогда юному чародею, что это свою судьбу видит он в клубах зловонного дыма, что его волосы вспыхивают с треском, его кожа вздымается пузырями, лопается и чернеет. Может быть, поэтому, всякий раз призывая магию, он ощущал лёгкую тошноту, будто удушливый смрад горящей плоти навсегда впитался в линии силы, пронизывающие весь мир под Светом. Далвиар видел эти линии, как видят пробившиеся сквозь тучи солнечные лучи, ловил их, как ловят летящий по ветру тополиный пух, а были они упругими, как струны лютни, и точно так же дрожали от скрытой в них музыки. В этой мелодии и заключалась большая любовь и страшная тайна Далвиара, отказаться от которой было бы наихудшим из предательств. Старый и добрый Ллвид понял юного супруга и стал его другом и учителем. Они играли с тенями, превращая их в кошек и мышей, бегущих лошадок и башни островерхих замков, они зажигали свечи и огонь в камине, одним движением руки подогревали воду, остывшую в кувшине для умывания, убирали чернильные пятна с рук и испорченных листов пергамента, проводили на полу невидимые линии, через которые не могли перейти ни мыши, ни тараканы, заставляли парить в воздухе тяжёлые фолианты, возвращая их на полки в огромной и таинственной библиотеке, жаром невидимого огня сушили подмоченную дождём одежду, собирали из осколков фарфоровую чашу, точили мечи и кинжалы, доводя их лезвия до невозможной остроты, и делали ещё сотни других вещей, иногда полезных, иногда забавных. Полезнее всего была магия врачевания. Обрядившись в просторные робы прислужников Храма Негасимого Света, скрыв лица в тени глубоких капюшонов, ранним утром они покидали спящий старый дом через чёрный ход, когда из кухни ещё не доносилось аромата свежевыпеченного хлеба, а служанки ещё не собирались на рынок за первыми свежими овощами и травами. Никем не замеченные, проходили они по пустынным улицам, а Далвиара била мелкая нервная дрожь: то ли утренний туман забирался под робу, то ли сжимал горло страх быть узнанным и пойманным, а скорее всего, предчувствие чуда наполняло его радостью, похожей на ужас. В Храме шли они прямо в старое крыло, где десятифутовые стены щерились узкими бойницами, через которые пробивались лезвия света, а на полу, отполированном сотнями лет и тысячами ног, на узких соломенных тюфяках лежали безнадёжно больные. Там молодой граф и старый отставной министр подавали воду и еду умирающим нищим и калекам, обмывали их костлявые тела, при этом особым взором проникая под кожу, в глубины нездоровой плоти, в пологие дуги костей, в тонкую паутину крови, чтобы найти там приметы смерти. Они видели их по-разному: старшему болезнь представлялась пятном, которое нужно смыть, а Далвиар своим магическим зрением видел тонких чёрных червей, похожих на корни растений или на нити водорослей, колышущиеся в глубокой воде. Вытягивать их из плоти тоже нужно было осторожно, чтобы не порвать и не оставить в теле больного мелких побегов, крохотных личинок, из которых снова вырастет беда, при этом не дать вёртким и острым тварям забраться себе под кожу, обмотаться вокруг пальцев, впиться в ладони жадными побегами. Получалось не всегда, но часто всё же получалось, и Далвиар задыхался от восторга и, вернувшись домой, долго не мог успокоиться, метался по студии старого канцлера, захлёбываясь, повторял десять раз, как розовым веером раскрывались ожившие лёгкие старого чахоточника, как срастались поломанные кости, как… Ах, да вы не поверите, супруг, это ведь было совершенно истерзанное сердце с клапанами, похожими на ветхие тряпицы!.. И всякий раз старый Ллвид дарил ему улыбку и длинными руками прижимал к старчески сухой груди, и пахло от него травами и теплом. Это было их большой тайной и тайной страстью, а другой страсти между ними не было и быть не могло. Иногда Ллвид расчёсывал пальцами волосы Далвиара или касался его щеки и говорил, что никогда не встречал такого красивого, умного и доброго мальчика, и как же посмеялись над ним силы Света, заставив родиться на пятьдесят лет раньше положенного. И тогда казалось ему, что старик жалеет его, Далвиара, а не себя. В день его пятнадцатилетия, когда молодой король Эдмир пригласил их с супругом на ужин и выступление лицедеев, Далвиар понял и печаль Ллвида, и собственную проклятую судьбу. Он влюбился в короля сразу, с первого взгляда, влюбился отчаянно, мучительно и печально, как умеют только чистые дети, обладающие пылким воображением. Нет, он видел короля и раньше, не решаясь поднять глаз, видел всемогущего монарха в окружении пугавших его чужих людей, но только в день своих пятнадцатых именин он по-настоящему УВИДЕЛ его… Глядя на ровный золотистый огонь свечи, такой одинокий в тёмном пространстве большой спальни, Далвиар вспоминал. Как по-детски жадно собирал в копилку памяти мелкие, бесценные сокровища: оброненное королем «юный Корделл прекрасно держится в седле», взгляд тёплых карих глаз, ямочку на щеке — спутницу лёгкой улыбки, подаренной не ему, но замеченной им и тайно присвоенной, пробуждение плоти, всегда в мечтах о нём, о его прикосновениях, губах и руках, о поцелуях, подаренных пусть не ему, а юной танцовщице или прекрасной иноземной принцессе, или призрачному эльфу из старых сказаний. Как с удивлением, с робостью и с отчаянной надеждой стал замечать: эта улыбка обращена именно к нему, это о нём сказано странное слово, на дне которого как будто лежит слово совсем другое, опасное и прекрасное, это ласкающее прикосновение к запястью совсем не случайно. И не случайно их с супругом всё чаще стали приглашать ко двору, и старый мудрый Ллвид совсем не случайно всё чаще оставался дома, ссылаясь на нездоровье и усталость, провожая молодого супруга во дворец с улыбкой такой грустной и с таким прощением и пониманием в глазах, что хотелось плакать от стыда и кричать от нежности и благодарности. Но жизнь бежала всё быстрее, будто бурная река. На её берегу остались два года мучительных надежд и сомнений, внезапная болезнь и смерть Ллвида, пышные похороны и траур вдовца, одиночество опустевшего дома и первая ночь с возлюбленным. Дрожавший от нетерпения король срывал с Далвиара чёрные траурные одежды, а ему хватило одного поцелуя и умелого прикосновения горячей ладони, чтобы упасть к ногам своего первого мужчины, содрогаясь от предельного, болезненного восторга. Река между тем входила в новое, более широкое русло, и течение замедлялось, наполняясь глубиной и силой. Пышногрудую Сивеллу спешно выдали замуж и лишили былых привилегий. Король не скрывал нового увлечения. С гордостью он демонстрировал юного фаворита, и лучшие придворные барды слагали баллады о красоте и изяществе Далвиара, об изумрудах его глаз и локонах цвета южной ночи. Женитьба короля показалась горем, которое невозможно пережить, но царственный любовник победил все страхи терпением и подкупающей правдивостью, объяснившись с Далвиаром, как мужчина с мужчиной. Всё получилось, как и обещал король: чужеземная принцесса заняла место на троне, а Далвиар остался в сердце, при этом его положение вроде бы даже упрочилось. Придворные щёголи и влиятельные вельможи стали искать его расположения, при этом напоминали будто случайно, а иногда и весьма недвусмысленно просили или почти приказывали оказать содействие в том или ином деле, довести до сведения короля, узнать о его мнении по тому или иному вопросу. Когда он впервые попросил своего любовника о милости для кого-то другого, тяжёлая рука короля отвесила ему пощёчину. Глотая слёзы и кровь рассечённой губы, он крепко, с первого раза усвоил урок. И вскоре придворные интриганы утратили к нему интерес, убедив себя в том, что фаворит короля — бездушная и безмозглая игрушка, не имеющая ни малейшего влияния, а значит, недолго ему оставаться в постели монарха. Что ж, почти семь лет спустя они думают всё так же. Семь лет спустя он и сам всё чаще задумывался о том, что будет с ним дальше. Как давно он был с королём? Или ещё интереснее: как давно он в последний раз получал удовольствие от их близости? Жизнь длиннее любви, может быть, и его любовь истончилась с годами, иссушилась и выдохлась, как старые духи… Нет! Ведь если нет у него этой любви, то что тогда осталось ему? Тёплая Долина, в которой он не бывал уже так давно, что стал забывать и нарядный белый замок, утонувший в цветущих садах, и виноградники на покатых холмах на берегах широкой извилистой реки? Замок и титул, который некому передать, шкатулка с драгоценностями, лошади и экипажи, этот хмурый дом, который помнит шаги старого мага и смех подростка, впервые сумевшего превратить тень в чёрного кота?.. Далвиар с раздражением смахнул неожиданную злую слезу и протянул нить силы к свече, чтобы задушить её маленькое пламя. Угли в камине догорали, бросая тёмно-красные отсветы на каменные плиты пола. Нет, всё-таки напрасно Эдмир ТАК взял его за подбородок. Тем более при этом северном рыцаре. А о прочем он не станет думать ни сейчас, ни позже. За ним пришли поздним утром. Он успел принять ванну, одеться и почти закончить завтрак, когда в малой столовой появилась сутулая фигура Джакоба. Слуга отказался от чая и от вина и проронил с обычной мрачностью: — Ваше сиятельство ждут. Велено доставить незамедлительно. Карету прислали. Далвиар даже рассмеялся: такими словами и с такой физиономией только приговор оглашать. Лишь велел Дею принести плащ да сменил домашние туфли на сапоги, ведь за окном всё ещё накрапывал мелкий дождик. Карету за ним действительно прислали, с позолотой, королевскими гербами и двумя ливрейными лакеями на запятках, но Джакоб предпочитал отмалчиваться и собирал на высоком лбу горестные складки, и потому Далвиар решил, что приём его ждёт неласковый. С неожиданной усталостью он прикрыл глаза. Не всё ли равно? В Долину его не отпустят, ведь там он того и гляди женится, а этого допустить никак нельзя. Значит, будут держать, как комнатную собачку, в тепле и сытости, в обласканной несвободе. Значит, ничего особенного в его жизни не изменится. Но дворец встретил его неожиданностью. Его провели не в королевские покои и даже не в его собственные, а в зимний сад, большие стеклянные окна которого затягивали снаружи плети пожухлого плюща. В саду было прохладно и по-осеннему неуютно. Далвиар поплотнее завернулся в плащ и стал смотреть, как капли дождя стекают по толстому неровному стеклу, оставляя за собой мокрые извилистые дорожки. Он услышал позади шаги, узнал их, но не обернулся. Лишь когда легли на плечи знакомые ладони, он откинулся немного назад, чтобы прижаться спиной к надёжной груди. Тёплые губы коснулись виска. Тихий голос проговорил: — Замёрз? Что так сбежал вчера? Обиделся, что ли? Он лишь молча покачал головой. Неужели он мог подумать прошлой ночью, что любовь его ушла? Нет, он жив, пока касаются его эти губы и именно эти руки лежат на его плечах, и поддерживают, и направляют. — Послушай, Дал. Эдмир осторожно повернул его к себе лицом, сверху вниз заглянул в глаза. — Хочу, чтобы ты подружился с младшим Дангаром. Проведи с ним время, пригласи на охоту, пройдись с ним по лавкам, купи подарок, оружие лучше всего. — Зачем? — спросил едва слышно, пересохшее горло обеззвучило. — Понимаешь, в Раггеде что-то неясное творится, через перевал к нам прёт всякая нечисть. Я в такие сказки не верю, но ясно одно: им там на севере приходится воевать с такими тварями, о которых мы и не слышали. Которыми только деревенские кумушки детей пугают. Он приехал просить пополнения: лошадей, людей, оружия, лекарей, продовольствия. Я хочу, чтобы ты его развлёк. Вернее, отвлёк от мрачных мыслей. Улыбка далась нелегко, но всё же далась. Может быть, оттого, что Далвиар всё же не до конца поверил королевскому приказу. Поэтому следующий вопрос прозвучал легко, будто речь шла о выборе наряда для ужина в кругу семьи: — И какой же предел положен развлечениям барона? Вернее, в каких развлечениях я могу ему отказать? Но король ответил без улыбки, довольно холодно: — Отказывать в развлечениях гостям не принято. А потом добавил с раздражением: — Не строй из себя недотрогу, Дал. Ты не девушка, с ребёнком он тебя не оставит. Ты забудешь о нём через неделю, а он будет помнить тебя до смерти. Не жадничай. Он заслужил немного радости. Он всего на два года тебя старше, а уже столько на своём веку повидал, что тебе на две жизни хватило бы. Далвиар пошатнулся. Впервые в жизни сильные руки на плечах показались оковами.