Я тебя спрячу

За окном кружились в стремительном танце снежинки. Большие и пушистые, они ненароком сбивали одна другую и падали на каменный подоконник. Арсений тяжело выдохнул и закрыл окно. Нужно было успокоиться. В голове набатом била мысль, что его снова вызвали к Раде. Омега боялся, что он просто не выдержит ещё одного подобного визита. Юный княжич опустился в кресло и поджал ноги. Тесный сюртук неудобно давил на живот, что рос, как казалось Арсению, не по дням, а по часам. — Они не хотят, чтобы ты родился, — омега огладил местечко возле пупка, — и что я могу сделать? На глаза навернулись слёзы. Как же хотелось Арсению повернуть время вспять. Оказаться в отеческом замке, чувствовать защиту отца-альфы и заботу папы-омеги, а не бояться каждого шороха в огромном и до сих пор чужом дворце. От частых всхлипов пробудился малыш и больно застучал ножками прямо под рёбрами. — Прости, — прошептал сквозь зубы омега, расстёгивая так надоевший жилет, — маленький, напугал тебя папочка, больше не буду, родненький, всё хорошо, тише-тише, — княжич мерно поглаживал обеими руками живот, надеясь, что строптивый наследник внутри вскоре уляжется. Арсений знал, что за ним зайдут после обеда. Он глянул на часы — те показывали только одиннадцать, оставалось немного времени, чтобы выйти на улицу. Маршрут был единственный и до боли знакомый. Вниз по ступеням до коридора, после за дверь, в другое крыло, и на улицу, по тонкой тропинке до маленькой княжеской усыпальницы, где подле всех великих князей покоился его муж. Законный, но нелюбимый. Не истинный, но такой нужный сейчас. Арсения отдали в мужья молодому великому князю Павлу Алексеевичу. Однако тот скоропостижно скончался, едва успев зачать наследника, но не оставил метки, без которой спустя месяц после зачатия узы брака потеряли силу. Так и остался Арсений без признания, короны и, главное, заботы. Павел был единственным продолжателем рода, отчего двор ждал торжественного обряда нанесения метки. — Здравствуй, Пашенька, — омега коснулся замерзшими руками холодной стены. В усыпальнице стояла абсолютная тишь — почти никто больше не посещал почивших правителей вмиг ставшей прошлым династии. — Ты знаешь, — Арсений поправил на плечах шубу, — ты мне так нужен сейчас. В браке омега не испытывал большой любви к Павлу, и даже толком не знал его. Но был благодарен царственному альфе, что тот ни разу за три месяца брака не обидел его, а берёг, как говорят, до последнего вздоха. Омега взглянул на хрупкий солнечный луч, пробившийся сквозь витраж, и вспомнил их с Павлом уютный вечер, когда альфа подозвал его к себе поближе, чмокнул в макушку и дома разрешил звать его Пашей. Тогда робкому и растерянному Арсению показалось, что они стали настоящей семьей, такой, о которой мечтает любой омега. — Я уверен, они тебя отравили, всё врут про удар, всё врут, — в животе толкнулся малыш, и омега подобрался, испуганно заморгав. Павел ушёл внезапно. Отобедав без Арсения, князь поднялся работать в свой кабинет, и так его нашли у себя за столом, холодного, безжизненного. — А твой сын растёт, — княжич решил заговорить о ребёнке, чтобы не плакать, — уже совсем большой, настоящий альфа, — Арсений положил ладони на круглый живот, — правда ходить тяжело и мыться, но это мелочи. Омега стирал платком слёзы, глядя на плиту в полу. — И, знаешь, Пашенька, я так боюсь, что нам навредят, — княжич замолк, но тут же продолжил, решив говорить, как оно есть на душе, — что нас со свету сживут… Ведь они меня мучают, кормят плохо, я им говорю, что еда острая, нельзя такую на сносях, а они и слышать ничего не хотят, другую не дают, а к поварам на кухню не пускают, говорят, не положено. И покои не топят почти, замерзаю. Прошу одеял ещё принести, но ни одного слуги рядом. Омега испуганно оглянулся, боясь, вдруг кто услышит. — И все министры твои нынче сделались Радой, делят между собой трон и казну, и мы им, — Арсений огладил живот, — только мешаем. Княжич опёрся на стену плечом, прячась в тень. — Они вызывают меня к себе и трогают, говорят мерзости, обзывают отродьем, грязной подстилкой, — омега всхлипнул, дрожа, — и сыночка нашего тоже, говорят, что утопят, как котёнка, если родится. Арсений выдохнул, пытаясь стоять ровно. — Я помню твои слова о метке. Ты хотел узнать меня ближе, породниться, а не метить силой. Я всё знаю, Пашенька. Омега опустился на колени и прильнул губами к холодному камню. — Совсем одни мы остались, ты с небес теперь всё видишь, помоги нам, пошли спасение, — прошептал Арсений и, поднявшись, приложился к иконе, у которой, дрожа, догорала единственная свеча.