Я тебя спрячу

Граф Антон Андреевич Шастун, окончивший недавнюю войну в чине полковника и получивший за ум и храбрость государственную награду, должен был заступать на должность товарища министра. Перед началом работы Шастуна пригласили на заседание Рады, что было большой честью. Граф усердно подготовился к встрече, побрился, надел парадный мундир, взял с собой с десяток бумаг, дабы в деталях описать министрам свои предложения в области строя государственного. Стоя у входа в залу, граф словил себя на мысли, что он, прошедший войну и повидавший немало ужасов на своём пути, отчего-то дрожит, как будто за дверьми сидят не высшие чиновники, а библейское чудище. Шастун выдохнул, решив, что просто боится ошибиться, и сделал шаг. Дворецкий распахнул тяжелые двери: граф увидел министров, рассевшихся за круглым столом, на котором, к удивлению Шастуна, не было ни единой бумаги и даже пера. — Приветствую Вас, достопочтенная Рада, — Шастун поклонился и оглядел присутствующих. Явно хмельные министры и секретари почти не обратили внимания на него, наливая в бокалы вино и наполняя яствами тарелки. — Иди сюда, Антон Андреич, — пробасил сильно поддатый глава Рады, — садись напротив меня. Антон присел, оставив бумаги на коленях. — Ну рассказывай, с чем пожаловал, — засмеялся главный, и по залу прокатился смешок. — Я, Григорий Пантелеевич, благодарен вам, что приняли на службу. Как и положено, приготовил министру отчёт. — Сашка, тебе, — пихнул глава сидящего справа альфу. Лицо того было красным, глаза прищурены, а рот блаженно приоткрыт. Он тихонько постанывал, чего сначала не услышал Антон в общем гомоне голосов. — Не заостряй, и до тебя очередь дойдёт, — махнул Григорий Пантелеич рукой на Антона, и тот отмер. — Мне говори, что там у тебя. Граф растерялся и начал перебирать бумаги, но мысли не складывались в слова. Шастун не понимал, как ему быть, но всё же решился начать. И слова его про конституцию, проект парламента, налоги и курии тонули в пьяных возгласах и тихих стонах. Глава Рады слушал его, подперев кулаком хмельное лицо. Он хотел было что-то сказать, как вдруг послышался громкий стон, и министр подле Григория Пантелееича задрожал, закатив глаза, а после задышал тяжело, оглядываясь. — О, Шастун, — он тыкнул пальцем на Антона, — мой, — сказал министр главному. — Твой! Дело говорит, умного нашёл, — усмехнулся главный, — Сашка, снова хочу, давай ко мне. Григорий Пантелеич выдвинул стул подальше и нагнулся, схватив цепкой рукой кого-то под столом. — Иди сюда, шваль брюхатая, — он тянул за волосы голого омегу, что безвольно осел на пол и заскулил. Антон поморгал и отодвинулся подальше от стола. Он видел юношу со спины, но даже такая картина потрясла альфу. Омега был безумно худым — граф разглядел выступы позвонков от шеи до копчика, и часто вздымающиеся рёбра. Все руки и спина были испещрены красными следами пальцев, постепенно переходящими в лиловые синяки. Короткие чёрные волосы всклокочены и все перепачканы спермой. — Давай уже быстрее, возится час, — омега пытался усесться на колени, странно наклоняясь и заваливаясь вбок. — На блудную омегу не похож, — черты юноши показались Антону смутно знакомыми. — Надоел, — главный грубо вцепился рукой в волосы омеги и подставил свой член ко рту. Тот брыкнулся и закашлял. — Не смей, подстилка дешёвая, мне здесь цирки устраивать, — пьяные голоса разрезал звук хлёсткой пощёчины. От вида вялого, очевидно, дурно пахнущего органа Антону самому стало тошно. Омега взвизгнул и покачнулся, обнимая себя спереди. У Антона мелькнула мысль, почему он держится не за щеку, а за живот, и тут он заметил округлости на боках. «Беременный», — Шастун крепче сжал подлокотники кресла — шок перебил древний инстинкт — защищать и оберегать омегу. Очевидно, тот не был проституткой, ведь только нездоровый омега мог на сносях заниматься таким. Вдруг в голове у Антона всплыл образ молодого княжича — тоже темноволосый, худенький и тоже беременный. Граф видел его однажды после свадьбы, когда великий князь вышел из гостиной вместе с омегой, объявив о скором пополнении. Омега был смущён, но счастлив и безумно красив, так, что Антон не мог отвести взгляда от нежных черт: аккуратного носика, розовых губ и огромных голубых глаз. Он завидовал Павлу, но по-доброму, радуясь, что именно такой омега подарит миру нового князя. Григорий Пантелеич развернул упавшего омегу к себе, а сам раскинулся в кресле шире. — Давай-давай, а то сейчас получишь, — главный постучал по спине юноши ладонью. Омега вдруг оглянулся беспомощно, и тут Антон увидел его, юного княжича, самую большую ценность правящего дома, несчастного омегу, который не успел получить свою метку. Арсений шарил полными слёз глазами по сторонам в смутной надежде уцепиться взглядом за что-то. Его сильно тошнило, а малыш пинался так, что невозможно было дышать. Старший попытался насадить его голову на себя, но омега закрыл рот. — Ты что не понял меня, животное? — Пантелеич с силой сжал щеки омеги, и того вытошнило в ответ. — Мерзкая тварь, обблевала ботинки, уберите отсюда его, челядь! Арсений осел на пол и почувствовал, как его со всех сторон обволакивает холодная темнота. Антон видел, как падает без чувств княжич, а главный делает пренебрежительный жест прислуге, и омегу, с трудом перевернувшегося на бок, волочат прямо по полу до двери. Одежда Арсения, разбросанная под столом, так и остаётся лежать. Министры топчутся по ней, словно по тряпке. Сердце Антона застучало в груди так, что он просто не мог усидеть на месте. Заметив, что на него давно не смотрит никто, граф выскочил в коридор. Всучив своему прислужнику бумаги, Шастун почти побежал, не зная куда, будто ноги сами вели его к омеге.