сахарозависимый

Хёнджин никогда не считал себя зависимым от чего-то, что не является танцами или рисованием. Вот честно, положа руку на сердце, он мог себе в этом признаться. По крайней мере, до недавних пор. — А ты в курсе, что печень человека с возрастом начинает превращать глюкозу в спирт? — сказал как-то Кристофер во время очередного философского разговора на кухне их скромной квартирки. Хёнджин тогда перестал жевать своё любимое печенье, посмотрел на него, как на ненормального, и пожал плечами, мол, пофиг. Потому что Хван не на медицинском учился и, естественно, об этом не слышал. — Получается, сладкоежки всё равно что алкоголики, а сладкое — самая настоящая доза для них, — Хёнджин растерялся, но похоже Чан только этого и ждал. Он хищно улыбнулся и, пока младший задумчиво жевал печенье, умыкнул у него целую пачку, а потом заперся в своей комнате, чтобы тот не смог достать. — Ну ты и задница, Чан. Чтобы я ещё хоть раз тебя послушал! — кричал Хёнджин, пытаясь выбить дверь своего соседа. — Не злись, Хённи, — от такого приторного обращения в чановом исполнении глаз задёргался, — для твоего же блага стараюсь: ты это печенье хомячишь в одиночку — для зубов вредно, а его, между прочим, я покупал, — отозвался Чан. — Что?! — взвизгнул Хван, — Это моё печенье, несчастный ты кенгуру! Моё! Ты свою пачку уже сожрал. — Не сожрал, а подарил Минхо, — блаженно раздалось за дверью. — Да мне плевать! Уверен, тебе-то он её и скормил. Послышался наигранный вздох, а после Хёнджин услышал шаги и скрип кровати, очевидно, что кое-кто завалился уплетать чужое. — Я знаю, что ты побесишься и успокоишься. И кстати, я сказал тебе чистую правду, задумайся. Хёнджин подавил в себе желание плюнуть в дверь, прокручивая в голове сотню способов пыток, которые он применит к Крису, когда до него доберётся. А вскоре и правда успокоился, ведь так кстати вскрыл чужой тайник (шкафчик с крупами), в котором нашлись мармеладные мишки, коих он себе присвоил. Хёнджин наигранно пробурчал о несправедливости мира, чтобы Чан в своей комнате услышал и ничего не заподозрил. Естественно, в лучших традициях мести он подсунет пустую упаковку ему под дверь, чтобы Крис познал весь тот ужас и горечь утраты. Мишек планировалось «прикончить» в ближайший час, и ничто, увы, их бы не спасло. Но ранее озвученный Крисом факт заставил задуматься. Хёнджин всегда думал, что не зависим от тортиков и пирожных, потому что может в любой момент от них отказаться, хоть и очень любит. Только вот его друг, Минхо, так не считал. По крайней мере Ли приравнивал эту любовь к охренеть какой зависимости от кондитерских изделий. Вот, например, совершенно недавний случай: он и Минхо после тренировки в субботу вечером зашли в кафе перекусить. Вместо лёгкого салата, который заказал старший, Хёнджин отдал предпочтение малиновому чизкейку и земляничному рафу. А после, немного подумав, взял ещё кусочек шоколадного торта. Он растерялся, когда перевёл взгляд на Минхо, ведь тот смотрел на него дико, словно на восьмое чудо света. — А у тебя не слипнется? — выразительно изогнул бровь Минхо и немного сморщился, осмотрев то, чем младший планировал «перекусить». — Пф-ф, вот ещё, — фыркнул Хёнджин, — два кусочка ещё никому не аукались. В своих лучших традициях Хван дал своему другу всё попробовать, но его лицо скуксилось ещё больше, словно он съел лимон. — Боже, Хёнджин! — он был полон притворного ужаса, хотя искреннее удивление скрывалось в тёмных глазах, — У меня от такой сладости аж зубы сводит. Я кажется почувствовал, как сахар на них скрипит! Как ты можешь всё это, — Минхо махнул на кусочки тортов, — ещё и сладющим рафом запивать? — Как? Как? Механически, — спокойно ответил Хёнджин. Он не видел в этом ничего криминального, ведь готовить ужин этим вечером уже не в силах. Минхо молча сверлил его взглядом. Поразительным образом в этом парне смешивались искренняя забота и нахальная язвительность. — Когда похеришь своё здоровье к двадцати пяти годам, а такими темпами я не сомневаюсь, что так и будет, не смей мне жаловаться, иначе… — Иначе? — перебил Хёнджин, откровенно ухмыльнувшись. Что сказать, иногда он был такой же язвой. — Иначе я запихну чурхчхелу тебе в зад, чтоб неповадно было, — невозмутимо закончил Минхо и вперил в него вполне серьёзный взгляд. — О, да вы извращенец, мистер Ли, — он широко улыбнулся другу. — И как вы до этого додумались? — Знаете, мистер Хван, — Минхо поддержал этот фарс, загадочно улыбнувшись, — иногда подмывает насадить вас на что-нибудь, зажарить и полить соусом как японские такояки. Чтобы вы, наконец, одумались. Или вы предпочитаете быть как данго? Хёнджин в очередной раз фыркнул и на этом тема была исчерпана. Он предпочитал называть тягу к глюкозе и сахарозе важнейшей потребностью своего растущего организма. Да, он сладкоежка, но всегда знает меру своим любимым лакомствам. Даже если допустить, что любовь к сахаросодержащим продуктам — зависимость, что это поменяет в жизни Хёнджина? Подумаешь, галочка в его биографии. Но спустя какое-то время он встретил Феликса. Поэтому на смену одному вопросу пришёл другой, который вот уже на протяжении четырёх месяцев мучал Хёнджина: как сказать Феликсу, что он подобен сладости для него? Весь такой сахарный, что хочется съесть. Младший был невероятно красивым: большие глаза, щёки поцелованные солнцем, губы как с картинки. Феликс напоминал ангела, с этими светлыми волосами, фарфоровой кожей и невероятным позитивом. Зимой Хван чувствовал весну в сердце, даже несмотря на окружающий холод, потому что Ликс надевал пушистые свитера пастельных оттенков и был словно хуманизация сахарной ваты. Живое воплощение всех сахарных грёз Хёнджина. Самый любимый образ старшего: Феликс в нежно-розовом свитере, который больше на два размера, и в невероятно узких джинсах, которые подчёркивают его стройные ноги и желанные для Хёнджина бёдра. Только вот в реальности не всё было так сладко, как Хван себе воображал. Если быть честным, их взаимоотношения были на уровне знакомых, и Хёнджин понятия не имел как от стадии «привет — пока» перейти к «целовать его до звёзд перед глазами». А Феликс словно и вовсе не был ангелом, как будто знал, что Хёнджин на него смотрит, и игрался, бросая неоднозначные взгляды. Хван не знал точно, как их интерпретировать, поэтому всегда ходил словно на очень тонком лезвии ножа. А это, поверьте, очень утомительно. — Когда ты уже возьмёшь себя в руки? Достал, — Минхо как всегда в своём репертуаре. Он пинает Хёнджина в ногу, правда, не серьёзно, но всё равно больно. Они снова зависали в комнате Минхо и снова распластались на полу перед телевизором. — Ты что, издеваешься? — перекатившись на спину, подальше от чужой ноги, Хёнджин взглянул на хёна. — Нет, это ты издеваешься. Заколебал уже — пятнадцатый раз вздыхаешь! И даже попкорн не ешь. Из-за тебя я не могу сосредоточиться на фильме! — Ой, прости-и, — притворно скуля, Хван выставляет подушку в сторону друга, — Бог наделил меня способностью дышать, а тебя, похоже, способностью быть врединой. — Я тебе сейчас запихну её по самые гланды, хочешь? — и как всегда саркастично приподнятая бровь. Только вот Хёнджин знает, что Минхо не шутит. Серьёзно запихнёт, если захочет. Надо сказать Чану о возмутительной потребности его парня что-то куда-то запихнуть. — Нет, — он выдыхает, опустив подушку себе на живот. И молчит, печально уставившись в потолок с дурацкими звёздочками. Между ними повисает тишина, разбавляемая лишь звуками телевизора. — Блять, Хёнджин, говори уже, в чём дело? — Ни в чём, а в ком, — очередной вздох. — В Феликсе. Уже четыре месяца как дело именно в нём. Он слышит тихий шлепок и поворачивает голову, замечая, как его друг устало трёт себе лицо руками, оттягивая нижние веки. — Бо-о-же, я скоро выкину тебя через окно, вот реально, — как только Минхо перестаёт деформировать своё лицо, то смотрит прямо ему в глаза. Во взгляде его месячная заёбанность, сочувствие и львиная доля гнева. Хёнджину бы бояться, но силы иссякли в тот момент, когда он снова подумал о том, от кого так зависим теперь. — Да, спасибо, избавь меня от всего этого, — он пару раз моргает и снова смотрит на звёздочки. Опять молчание, но в этот раз Минхо ставит фильм на паузу. — Может, ты признаешься ему? — в его голосе слышится осторожность. — И как ты себе это представляешь? «Привет, Феликс, я знаю, что мы почти не общаемся, но я жутко влюблён в тебя, и уже который месяц залипаю на тебе и мечтаю отсосать в самом укромном месте»? — Про отсосать было лишним. — Аргх, — Хёнджин кладёт подушку себе на лицо и давит, крича со всей силы. — Да ладно тебе, я уверен, Феликс не тот человек, который осудит кого-то за чувства. — Ты не понимаешь! — Хёнджин резко сел, откидывая измученную подушку к своим ногам и зло смотря на друга, — Как только мы останемся наедине, я начну нести всякую чушь. Там не принятие чувств, а улыбчивое «пошёл нахер»! — Мне кажется, что ты драматизируешь. Просто закрой рот после «я люблю тебя» и избежишь этого. Легко Минхо говорить, ведь у них с Чаном как-то просто всё сложилось. Ещё с первой встречи было понятно, что они начнут встречаться. А Хёнджин не готов получить разбитое сердце после виновато-тёплого взгляда и робкой улыбки.

***

Он стоит посреди какого-то белоснежного зала в непривычно строгом чёрном костюме, напротив него стоит Феликс, одетый точно также. — Я люблю тебя, — шепчет он младшему, аккуратно касаясь пальцами его щеки. Он смотрит на нежную улыбку, и всё нутро заполняет трепет. — И я тебя тоже, — Феликс привстаёт на носочки и невесомо касается его губ своими, а потом отстраняется и жёстко смотрит в глаза с померкнувшей улыбкой: — Я уже встречаюсь кое с кем. Слышно, как разбивается стекло, которое пошло трещинами. Хёнджин смотрит в зеркало и не видит себя. У него словно нет лица, или оно есть, но оно не его, покрытое лёгким туманом, а Феликс, стоящий рядом, выглядит таким счастливым. Искусственно счастливым, словно сказка придуманная кем-то другим. — Нет, — он в ужасе делает шаг назад. Зеркало исчезает. Есть только он и младший. — Нам нельзя разговаривать, — а во взгляде столько боли. — Феликс, не уходи! — Прощай. Он видит слёзы на его лице, они словно хрусталики в белом снегу. Феликс больше не улыбается, потому что то подобие, что прилипло к его лицу, нельзя назвать улыбкой. И уходит по аллее из цветущей вишни. Хёнджин кричит, но вместо слов из его горла вырываются только белые лепестки. Нет. — Нет! — вскрикивает он, подскакивая с раскладушки. Следом в голову прилетает тапок Минхо. — Четыре утра, долбаёб, какого чёрта ты орёшь как резаный? Мысли медленно цепляются за воспоминания о вчерашнем дне, и комок из горла исчезает. — Мне кошмар приснился. — Твоим самым страшным кошмаром могу стать я, если не высплюсь. Приду к тебе во сне и сожру всех твоих страшилок вместе с тобой, — пробурчал Минхо, включая слабый ночник, — Спи, — его кровать зашуршала, а через какое-то время послышалось размеренное сопение. Хёнджин уснёт только ближе к восьми утра. Потому что ещё раз увидеть такого Феликса он не мог. Боялся.

***

— Привет, Хёнджин. Названный сидит, тупо рассматривая смущённо улыбающегося Феликса. Наверное, он всё ещё спит. Иначе, с какого перепугу Феликсу приходить к нему, когда у него занятия в другом корпусе? — П-привет, — он быстро берёт контроль над своим голосом, — Тебе что-то нужно? Феликс наимилейшим образом краснеет, отводя взгляд в сторону, ещё и пальцем скулу потирает. — Да, — на гласной голос Ли высок, — Тут такое дело, кхм, — он теперь смотрит Хёнджину в глаза, и последнему стоит огромных усилий, чтобы не потерять сознание. Оказывается, взгляд Феликса сверху вниз способен поднять томную дрожь по всему телу, — В общем, я слышал, что ты неплохо рисуешь. — Мне нравится рисовать, — он легонько улыбнулся младшему после неловкой паузы, всё ещё не понимая, в чём суть его просьбы. — Мне нужна картина, — как гром среди ясного неба. — Что? — Я хотел бы, чтобы ты нарисовал меня. — Эм, — ну, тут Хёнджин натурально растерялся, — Ты же понимаешь, что я не профессиональный художник? — спрашивает он, скептически изогнув бровь. Возможно, внутри он немножечко умер. Хотя кому он врёт — его внутренний мир на грани глобального потепления. — Да, — Феликс выглядит очень счастливым сейчас, — Ну так что? И Хёнджин не может отказать. Просто потому что это невозможно, когда на тебя так смотрят. — Ладно. И всё-таки самую малость он не уверен в чужой затее. Шестое чувство говорит, что где-то должен быть подвох. И это чувство оказывается как никогда право. Потому что ну, пиздец-блять, Хёнджин на такое не подписывался. Первая мысль в голове, когда Феликс солнечно улыбнулся и зашёл в его комнату-студию — только бы не натворить глупостей. Вторая, когда Феликс начал (Минхо, храни его душу) раздеваться — ТОЛЬКО БЫ НЕ НАДЕЛАТЬ ГЛУПОСТЕЙ. — Э-э, Феликс, ты что делаешь? — Хёнджин в лёгкой панике, и это ещё мягко сказано, от падения в обморок его спасает кровать, на которой он сидит, и мольберт, в который он уставился взглядом. Щёки горят. Феликс ничего не отвечает, однако перестаёт шуршать одеждой. Хёнджин берёт всю волю в кулак и аккуратно выглядывает из-за мольберта, чтобы увидеть как младший в удивлении раскрыл глаза и приоткрыл рот. — Я тебе не говорил? — и во взгляде его уже нет и доли удивления. Даже проскакивает какая-то опасная искра. Опасная для сердечно-сосудистой системы некоего Хван Хёнджина. — О чём? — старший не понимает: это он такой тупой или же мир сошёл с ума. Неужели Феликс — ходячая сахарная мечта, готов раздеться перед ним здесь и сейчас, чтобы он мог нарисовать его? Всё же, думает Хёнджин, ограждение себя от правды безопасней, опасно надумывать за другого человека. — Я хочу, э-э, чтобы ты нарисовал меня, как Джек Розу в фильме «Титаник». Хван Хёнджин игнорирует намёк, потому что у самого в голове чёрти что. Финиш. У него перед глазами белая пелена (или мольберт, хрен знает). В голове чёткая картинка, как в сериалах про врачей. Все собрались у холтера, который измеряет сердцебиение. Пик, пик, пик, пииииииииииииик. Остановка сердца. Пациент мёртв. — Эй, ты в порядке? — Феликс врывается в его воображаемую сцену, отодвигая мольберт в сторону. И лучше бы он этого не делал. Второй сердечный приступ это слишком для такого юного сладкоежки как Хёнджин. Ли-твою-за-ногу-Феликс стоял перед ним без футболки (и когда успел?). На нём, блять, абсолютно не было верха, и Хёнджин понятия не имеет, что в этой ситуации хуже всего: то, что он вот-вот откинется или то, что Феликсу ничего не стоит отправить его на тот свет. — Нет, — честно признаётся Хёнджин, взглядом пожирая чужой торс, — Я не в порядке. Словно плитка шоколада, как же хочется притронуться и… Хёнджин слышит чужую усмешку, а потом поднимает глаза и прикусывает губу, сильно обо всём пожалев. Вид определённо хорош, даже лучше чем в универе. Феликс выглядит явно чем-то довольным, и это оглушает. — Хорошо, можешь потрогать. Что? — Я… — Хёнджин сглатывает, — Я это вслух сказал? В голове голосом Минхо прозвенело: «Чистейший лох». Феликс прикусил нижнюю губу, ничего не ответив. Он пытался сдержать улыбку, которая лезла на лицо. Хёнджин казался ему сейчас невероятно милым. Он никогда ещё не видел его таким: с этими влажными глазами и трепещущими ресницами. Замечая, как на щеках старшего появляется всё больший румянец, Феликс решает идти ва-банк. Он нежно берёт чужую большую ладонь и опускает её на свой пресс. У Хёнджина получилось задвинуть паникующую часть себя куда-то в глубь. Из головы (наверное, через наружные отверстия) вылетели все здравые мысли. Он прошёлся пальцами по каждому кубику и провёл ладонью выше, останавливаясь на солнечном сплетении. Там, под кожей, он чувствовал чужое сердцебиение, и у самого в груди стало тепло-тепло. Потому что его сердце билось также часто, отдаваясь лёгким звоном в ушах. — Я сплю? — прошептал Хёнджин, подняв глаза на лицо Феликса и увидев в его взгляде лавину нежности. Разве так бывает? Как в чьих-то глазах может быть столько всего? — Нет, — таким же шёпотом отвечает Феликс и кладёт ладошку на его щёку. У Хёнджина по коже прошлась волна мурашек, и тысячи разрядов скопились на кончиках пальцев. Старший жмурит глаза сильно-сильно, пока не видит цветные мушки. А потом открывает со страхом, что мираж развеется, но Феликс всё ещё стоит перед ним. — Я не понимаю… Улыбка у Феликса такая красивая. Тёплая. Он проводит подушечкой большого пальца у него под глазом, там, где должна быть родинка. Хёнджин как заворожённый смотрит в его глаза. Они такие тёмные, будто зрачок поглотил некогда кофейную радужку. Феликс первым наклоняется и накрывает его губы своими. Сначала невесомо, нежно как пёрышко, а потом с чуть большим напором. Хёнджин отвечает на поцелуй, перемещая руку с груди на затылок младшего. Его длинные пальцы путаются в волосах на загривке, и от этого действия Феликс выдыхает слишком громко, присаживаясь на его колени. Хван чуть покусывает чужую нижнюю губу, оттягивая ту зубами, и тут же проходится по укусу языком. Феликс не отстаёт, отвечая на каждое действие таким же. Они отрываются друг от друга только тогда, когда лёгкие начинает жечь, и смотрят друг другу в глаза. Общее желание слишком очевидно, чтобы не поддаться ему. Феликс валит Хёнджина на кровать, ложась сверху, и целует так, что у того перед глазами мельтешат звёзды. Он хватается за талию младшего и водит руками, поглаживая, лаская. А после всё же берёт инициативу на себя, меняясь с ним местами. Теперь его ладони по обе стороны от головы Ли, и тот смотрит на него так, что становится жарко. Хёнджин целует, одной рукой блуждая по его телу, а второй удерживая себя на весу. И тут в голову приходит неожиданная мысль, которую захотелось озвучить. — Я мечтал отсосать тебе, — горячо шепчет он между поцелуями за левым ухом. Феликс стонет очень тихо и сжимает руки на его плечах. — Тогда сделай это, Джинни. То, как собственное имя прозвучало из его уст, заставило сердце Хёнджина танцевать чечётку на самом быстром темпе из всех возможных. Внутри всколыхнулся такой пожар, что Хёнджин физически ощутил как его лицо покраснело. Он посмотрел в глаза Феликсу, а в них игривая усмешка и томный огонёк. Теперь, даже если и были какие-то предохранители, они слетели к чертям. Хван медленно провёл ладонью по уже немного привычному прессу, лизнул пару раз кожу на животе Феликса и плавно сполз с кровати, оказываясь у чужих разведённых ног. Непривычно сидеть перед кем-то на коленях. Ли сел, запустив руку в его волосы, пальцами массируя макушку. Хёнджин расправился с молнией на его джинсах довольно быстро и поднял взгляд, чтобы ещё раз убедиться в том, что Феликс не против. Стоило ему это сделать, собственный член стал твёрже и чуть больнее упёрся в спортивки, ведь теперь всё это не какая-то фантазия. И Феликс, что восседает на кровати, немного взлохмаченный, с расцелованными губами и огромным желанием в глазах, — ебучее произведение искусства. Словно сахарная грёза, воплощённая кем-то наяву. Воплощённая им. Сглотнув, Хёнджин потянул джинсы вместе с боксерами вниз, чтобы освободить чужой вставший и сочившийся член. Хван взял его в свою ладонь и аккуратно, на пробу, провёл ею вверх-вниз. От этого действия младший, прикрыв глаза, простонал, сжав его волосы. — Ты так красиво стонешь. Интересно, что будет, когда я возьму в рот? — промурлыкал Хёнджин, надрачивая Феликсу, стягивая крайнюю плоть вниз и высвобождая розовую головку. Он даже не понял что сказал это. — Мне тоже интересно, что будет, когда я наконец почувствую твой язык и твои губы на моём члене, — низко произносит Ли, и для Хёнджина это звучит как призыв к действию. Он наклоняется, и, словно леденец, обхватывает головку губами, на пробу проводя языком вокруг. Он лижет возле уретры и, сделав вдох, опускается ниже, так, чтобы член Феликса оказался наполовину у него во рту. — Мхм, — всхлипывает Ли. Хватка на волосах становится сильнее, можно даже сказать больнее, но Хёнджину плевать. Он начинает активно и самозабвенно сосать, будто у него во рту наивкуснейшая вещь, которую он когда либо пробовал. Доставлять Феликсу удовольствие приятнее всего на свете, Хёнджин уверен. Ведь стоит взглянуть вверх и увидеть, как младший в блаженстве закатывает глаза, а также услышать, как со стонами хвалит, внутри становится так щекотно. Приятные разряды идут от шеи по всему позвоночнику. — Блять, блять, Господи, — между вздохами лепечет Феликс и поддаётся бёдрами вперёд, давя на его макушку. — Пожалуйста, возьми полностью. Даже не просьба — отчаянная мольба. И Хёнджин не имеет желания отказывать. Он отрывается от члена, нежно целует головку, склоняется, облизав всю длину, и заглатывает, носом упираясь в лобок. Феликс кричит и почти валится на кровать, еле-еле удерживая себя. Хван игнорирует рвотный позыв от того, что член упирается ему в глотку. Но стоит расслабить горло и начать двигать головой, лёгкий дискомфорт исчезает. В комнате раздаются быстрые чавкающие звуки вперемешку с феликсовыми стонами. Хёнджин опускает свободную ладонь, на своё возбуждение, которое уже болело. Он приспустил одежду и начал дрочить себе в такт тому, как его рот оказывался то у основания, то у головки члена Феликса. Хёнджин то жмурил глаза, то смотрел на лицо Феликса, то куда-то вниз. Ли отпустил его волосы, аккуратно собирая их назад, чтобы они не мешали. Кажется, это стоило ему огромных усилий. Через несколько минут Феликс тихо рычит и Хёнджин понимает, что тот хочет кончить, поэтому он с хлюпом отпускает его член, пару раз водит по нему ладонью, размазывая всю слюну, а после снова обхватывает его губами, языком игриво водя по головке. — Как же горячо ты смотришься с моим членом, — тараторит Феликс, и через пару секунд кончает. Семя Ли заполняет рот, и Хёнджин глотает солоноватую субстанцию, отстраняясь, чтобы встать с колен. Член Феликса по прежнему стоит, только теперь он слегка набухший. Теперь парень смотрит на него, чуть прояснившимся взглядом, но всё равно под дымкой возбуждения. Хёнджин садится на кровать, берёт личико Ликса в свои ладони и целует протяжно, так как хотелось всегда. Нежно, горячо, с языком, ласкающим нёбо. Так, чтобы Феликс стонал ему в губы, чтобы ластился как кот. И Феликс стонет, поддаётся на каждое движение, отзывается так податливо, ложась на спину, позволяя Хёнджину снова оказаться между его ног, только теперь потираясь своим возбуждением об его. — Может, ты уже разденешься? — сипит он. Хван смеётся хрипло и вмиг избавляется от всего ненужного, доставая при этом нужное. От внимания не ускользает, как жадно Феликс пялится на его тело, словно тоже не один месяц мечтал о нём. И эта мысль очень греет. Ли разводит коленки в сторону и немного ёрзает на спине, устраиваясь поудобнее, пока Хёнджин выдавливает смазку на свои пальцы. Старший снова нависает над ним, с тихим восторгом рассматривая разбросанные в разные стороны блондинистые волосы, лёгкий румянец на щеках и тепло в глазах. Средним пальцем Хёнджин аккуратно поглаживает сжатый сфинктер, размазывая капли смазки, легонько ласкает, щекочет, наблюдая за эмоциями на чужом лице. Феликс немного морщится, прикусывая губу, но когда в нём оказывается указательный палец, шумно выдыхает и прикрывает глаза. Через долгие минуты, пока Хёнджин раздвигал пальцами стеночки, Феликс наконец открыл глаза и, облизав губы, произнёс: — Я готов. Хёнджин кивнул, на всякий случай ещё пару раз подвигав пальцами внутри младшего, а после отстранился вытирая смазку о покрывало. Нащупав квадратный пакетик, он не глядя разорвал его и раскатал презерватив по члену. Феликс был в предвкушении, это читалось на его лице, но Хёнджин не стал торопиться, вылив четверть тюбика на свой половой орган. Он дрочил себе, наблюдая как похотливо Феликс смотрит на это действо, как неосознанно облизывает губы. Когда член оказался достаточно смазан, Хёнджин приставил головку к сфинктеру и, подхватив Феликса под коленки, плавно двинул бёдрами под немой вскрик, сразу ощущая приятное тепло и узость. Некоторое время они даже не дышали, замерев, чтобы прочувствовать в остановившемся мгновении всю реальность происходящего. Им обоим как будто нужно было удостовериться в этом. Даже сердца замерли. И вот, Хёнджин, склонившись над младшим, сделал первый толчок, затем второй, медленно раскачиваясь как нитяной маятник. Феликс схватился за его плечи и впился стриженными ногтями в лопатки, ногами давя на поясницу, и вздохнул, вскинув подбородок к потолку. Хван впился губами в открытую шею, вызвав полустон-полувсхлип, и от этого поощрения ускорился, размашисто проводя языком в районе сонной артерии. Феликс вздыхал, хныкал, царапал его спину и отчаянно просил не останавливаться, словно от этого зависела его жизнь. Хёнджин сразу нашёл ту самую точку и, не меняя темпа, с шлепком о чужие ягодицы вгонял член к тому месту. С каждым толчком внутри завязывался узел и приятно тянул ближе к Феликсу, к его губам, щекам, носу. Хван целовал его, стараясь уделить внимание каждой веснушке, а младший льнул и словно в бреду трогал его руки, шею, лицо. Иногда Феликс сам целовал его плечи, покусывал шею и просил поцелуев в губы. Хёнджин выполнял его просьбы, почти задыхаясь от того как сильно кружилась голова. — Джинни, ты такой красивый, такой невероятный и такой горячий. Если бы я не был так глуп и труслив я бы пришёл к тебе раньше, — шептал Феликс, и Хёнджину хотелось плакать, потому что он такой же, — С тобой так хорошо. Я больше не могу. После этих слов Феликс сжал его в себе и излился, пачкая их животы и обмякая. Несколько капель спермы стекали с его подбородка на шею, Хёнджин стёр их большим пальцем. Он кончил следом, последний раз резко качнув бёдрами. И плавно выскользнул из чужого тела, избавился от полного презерватива и плюхнулся на кровать лицом вниз. Сил совсем не осталось. Хотелось проваляться вот так, под боком у Феликса, до следующего утра, но он понимал что это ещё не конец. Младший заёрзал, чтобы лечь к нему лицом, но Хёнджин только положил ладонь ему на живот, призывая не двигаться. — Давай минутку полежим так, в тишине, — тихо проговорил он, приподняв лицо от кровати. Феликс вместо ответа положил свою ладошку на его, и больше не предпринимал попыток начать разговор, плавно выводя какие-то узоры на костяшках. Через какое-то время, полностью отдышавшись, Хёнджин просто наблюдал за тем, как Феликс играл с его пальцами. Парень разглядывал разницу их ладоней, что-то примечал про себя и удовлетворённо улыбался. Когда Феликс почувствовал его взгляд то сжал его пальцы и повернулся к нему лицом. — У тебя очень красивые руки, — выдал он без тени смущения. Хёнджин хмыкнул. — И, кажется, только в твоей ладони моя смотрится так правильно. А вот тут Хёнджину пришлось удивлённо раскрыть глаза. Потому что Феликс только что… признался? Хотя нет, это не похоже на признание, скорее младшему просто нравятся то, как смотрятся их руки. — Когда я первый раз увидел тебя в пекарне, подумал, что ты тот, кто никогда не даст мне подержаться за руку, — продолжал Феликс, наконец полностью к нему развернувшись, — Знаешь, я даже попросил Минхо нас познакомить, чтобы узнать тебя поближе и, возможно, единственный раз прикоснуться к тебе: при знакомстве. — Что?! — Хёнджин в обалдении уставился на него. — Что? — удивлённо вскинул брови Феликс. — Ты хочешь сказать, что знал меня до того, как мы познакомились? — Я хочу сказать, что ты мне нравишься, — улыбнулся Ли, — довольно долгое время, кстати. Хёнджин покраснел от этих слов и что-то буркнул похожее на «ты мне тоже», уткнувшись носом обратно в кровать. Феликс же наблюдал, как его румянец постепенно расползается от кончиков ушей. Хван сделал несколько глубоких вдохов, а потом поднял глаза на младшего: — Это значит, что мы всё-таки начнём встречаться? Феликс отрицательно качнул головой, а Хёнджин ощутил как его сердце сжалось. — Мы уже официальная пара, — заключил Ли, ухмыльнувшись, и Хёнджин выдохнул с облегчением, а потом в непонятках уставился на него. Как раз в этот момент входная дверь громко хлопнула, заставив Хвана вздрогнуть. Но младший так ничего и не объяснил. Через какое-то время, когда они приняли душ и оделись, Феликс предложил испечь брауни, поэтому они зашли на кухню, где сразу же наткнулись на жёлтый стикер: «Ушёл пополнять запасы мармеладных мишек, с которыми ты нахально расправился. Вечером не жди, заночую у Минхо. P.S. Так держать! Разрешаю твоему парню у нас погостить, только ничего не сломайте». Сыпля ругательства под хохот Феликса, Хёнджин мечтал в красках расписать своему соседу всё, что о нём думает, а потом уже стало как-то не до Бан Чанов. Ведь Ли в его футболке и штанах смотрелся так умилительно и по домашнему. На душе сразу стало тепло. Хёнджин никогда не считал себя зависимым от чего-то, что не является танцами или рисованием. Вот честно, положа руку на сердце, он мог себе в этом признаться. По крайней мере, до тех пор, пока не встретил Феликса. И кстати, его брауни просто потрясающее.