Звёзды только ночью...

Наступила гробовая тишина. Последняя репетиция назначена только через два дня. А это означало, что парни оказались заживо погребёнными, полностью оторванные от внешнего мира. Оставалось только сохранять спокойствие и надеяться на лучшее, чего Глэму, определенно, не удалось. Отойдя от шока, он уставился на дверь: к нему постепенно приходило осознание ситуации. Они заперты. Одни. В замкнутом пространстве. Не имея возможности выбраться. Сердце бешено колотилось, то и дело норовя выпрыгнуть из груди. В глазах замерцали звёздочки, руки судорожно сжимали края джинсовки. Вспышка. И вот ему снова десять лет. По щекам мальчика катились слёзы. Вокруг темнота, холод и одиночество. За дверью были слышны отдалённые крики: судя по всему, Лидии тоже досталось. Дети увлеклись очередной игрой, ненароком разбив антикварную статуэтку прошлого столетия. Услышав звон, доносящийся из гостиной на втором этаже, дворецкий по имени Рофт незамедлительно поспешил к месту происшествия. Далее события развивались по уже привычному для детей сценарию: Рофт докладывал главе семейства о провинности, затем следовало суровое наказание. Отец никогда не был снисходителен к своим детям, но больше всего доставалось именно маленькому Себастьяну. Когда же рука стала пунцово-красной, а из ран сочилась кровь, Густав запирал его в чулане до самого ужина. Тем самым, было положено начало клаустрофобии, со временем добавился и страх темноты, чем отец нередко пользовался. Очнулся Глэм на полу, Чес отчаянно тряс его за плечи. Едва открыв глаза, он увидел перед собой испуганное лицо друга. В глазах двоилось, а голова нещадно болела. — Блять! — лежащий дёрнулся от неожиданности. — Фух, живой. Я уж было подумал: всё, пизда рулю. — Что со мной произошло? — Да ты в обморок ебанулся, чел. Как себя чувствуешь? — Глупый вопрос, Чес. — Действительно, раз ваше высочество решило содрогнуть воздух столь непристойным высказыванием… — Прекрати. — Всё-всё, как скажешь. — ухмыльнулся шатен. Глэм приподнялся на локтях, постепенно приняв сидячее положение. В горле пересохло, ему неимоверно хотелось пить. Не найдя глазами заветной воды, он устремил взор на друга. — Тут случайно бутылки воды не найдется? — Не-а, из запасов только ящик пива, притащенный мной и Лорди. — Наплевать, давай. — был изменён курс направления. — Так ты же не пьёшь? К тому же, если у тебя сушняк, вероятнее всего, станет только хуже. Поймав умоляющий взгляд, Чес подошёл к стоящим в углу коробкам и прочему хламу, выудив оттуда пару банок. Сев рядом и открыв напиток, он наклонил голову и вкрадчиво спросил: — Не хочу насильно лезть тебе в душу, но всё-таки, из-за чего тебе так поплохело? Ты напугал меня до усрачки. Голубые глаза зажмурились. Рука потирала лоб, с выступившей на нём испариной. Ему не слишком хотелось открывать эту историю, чтобы не заставлять Чеснока переживать ещё сильнее. Да и сам копаться в этом он желанием не горел. Прошлое не вызывало ничего, кроме отторжения. — Мне просто нужен был свежий воздух. Здесь его явно недостаёт. — выдавив подобие улыбки, солгал парень. Чес хоть и был человеком, в народе имевшим название «распиздяй», но уж точно не дураком. Мысль, что Глэм утаивает от него что-то важное, не покидала его. Более того, это вызывало отвратительные чувства. Однако, прекрасно понимая его состояние, в голове было принято решение не лезть. «Надо будет — сам расскажет.» — подумал он. В несколько глотков осушив своё пиво, юноша встал, отряхивая джинсы. — Ладно, хорош клопа ебать. Я поищу лом или что-нибудь вроде того. Ты пока расслабляйся, раненый боец. — Ну у вас и фразочки, сударь. — белокурый чуть не подавился напитком. — Ага, для тебя стараюсь. Ближайшие полчаса он провёл разгребая барахло, кое долгими годами копилось в гараже. Среди нагромождённых коробок было найдено бесчисленное множество вещей: гитарные струны, шины, пустые канистры, старые запчасти, банки с содержимым непонятного происхождения… Всё, кроме заветного лома. Несмотря на общую ветхость гаражной постройки, дверь была сделана на совесть, точно бронированная. «С ноги такую хрен выбьешь…» — рассуждал «взломщик». Утомительные поиски прервал хохот, сопровождаемый периодическим иканием. Уже предчувствуя пиздец, парень оглянулся через плечо. Перед его глазами предстала следующая картина: Глэм, очевидно пребывающий в невменяемом состоянии, лежал на полу, закинув руки за голову. Вокруг него валялось, по меньшей мере, 6 пустых банок. — Ну под такую ситуацию матерное слово ещё придумать надо. — пробормотал себе под нос парень. — Че-е-ес. А ты знаешь, что сказал слон когда наступил на колобка? — заплетающимся языком выдал голубоглазый. Изобразив движение «рука-лицо», музыкант с явным скепсисом в голосе спросил: — И что же? — Блин! — опьяневший разразился безудержным смехом. — Ясно. У моего товарища окончательно крыша поехала. Ты какого лешего столько выпил, еблан? Ответом послужил очередной приступ идиотского смеха. Надо было что-то делать. «Сука, как знал, нельзя было оставлять его наедине с нашими запасами. Сейчас ещё белку словит, а мне его откачивать потом…» — мысленно корил себя Чес. Вдруг он вспомнил, что не проверял дальнюю коробку, просто-напросто поленившись за ней лезть. С горем пополам добравшись до неё, шатен, без тени надежды в глазах принялся рыться в найденном. На самом дне обнаружилась монтировка, лежавшая там с незапамятных времён. — Ёбушки-воробушки! А я думал, мы тут состари… — парень оборвался на полуслове, почувствовав руки, нежно обнимающие его за талию. Моментально обернувшись, он столкнулся с пламенным взором голубых глаз. Сердце пропустило удар. Чес никогда не видел такого Глэма. В голове промелькнула неприличная мысль, которую он сразу же оттолкнул, ровно так же, как и бухого приятеля. Желая поскорее избежать неловкой ситуации, он встал и по-братски похлопал его по плечу. — Пойдем, нам пора домой, алкашня. — Чес, ты са-а-мый лучший на свете… — Да-да, ты тоже, приятель. — он отстранился и двинулся к выходу. Через некоторое время дверь поддалась и они, наконец, вдохнули свежий утренний воздух. Погода была пасмурной, а трава мокрой. Вероятно, ночью шёл небольшой дождь. На улице стоял непроглядный туман. Белые клубы водяного дыма расстилались везде, укрывая землю белоснежным одеялом. Придерживая под руку напившегося Глэма, музыкант направился в сторону дома. Проходя мимо кустов посередь парка, блондин остановил друга. — Че-ес, мне плохо. Кажется, меня сейчас вырвет. Тот лишь устало вздохнул. — Ну вот, «как ебаться — так смеяться, как рожать — так плакать»… Тебе волосы подержать? — Д-да. Спас… — договорить у него не получилось.

***

По прибытию домой, Чеснок первым делом отвёл Глэма в комнату и уложил на кровать. На цыпочках пройдя до раковины, чтобы не разбудить мать, он налил холодной воды в стакан. Вернувшись в комнату, отдал воду приятелю и сел рядом. Тот в один миг осушил «зелье отрезвления». — Лучше? — Что? — белокурый окинул его невидящим взглядом. — Понятно, до трезвости тебе далеко. Надо спать. — Я не хочу спать один. — И что же ты предлагаешь? — Я хочу, чтобы ты лёг со мной. — поставил перед фактом Глэм. Понимая, что спорить с пьяным, всё равно что доказывать что-то стенке напротив, Чес спокойно согласился. Но где-то в глубине его души витала благодарность за представившийся случай. Скинув верхнюю одежду на соседнее кресло, он устроился рядом. В трейлере царила звенящая тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов. Шатен лежал и смотрел в потолок. Сна не было ни в одном глазу. Периодически его посещала бессонница. Заметив краем глаза, что другой так же бодрствует, он тихо поинтересовался: — Чего не спишь? — А ты? — А вопросом на вопрос не отвечают. — Меня занимает множество мыслей. — полушепотом изрёк аристократ. Музыкант хихикнул. Учитывая обстоятельства, подобное заявление казалось ему весьма комичным. — Ясен пень, так бухать. — Дело не совсем в алкоголе. Наверное… Чеснок нахмурился. Услышанное сбивало с толку. Хмельной бред или серьёзный диалог? — А в чём же? — В тебе. Парни одновременно встретились взглядом, будто бы сговорившись. Каждый пытался найти в глазах другого ответ на вопрос. Но чем дольше они смотрели друг другу в глаза — тем больше назревало вопросов. А количество ответов всё быстрее стремилось к нулю. Сердце отплясывало польку. По-прежнему не отрывая взгляда, Глэм убрал каштановую прядь волос с лица юноши. У Чеса в животе не то что бабочки порхали, а целые ястребы начали свой полёт. По спине пробежала стая мурашек. — Ч-чего? — молчание было нарушено пребывающим в полном ахуе Чесноком. Ответа не последовало. Но уже через секунду Глэм притянул его к себе, крепко обняв, будто боясь, что тот испарится. И когда бледноватые губы оказались откровенно близко, это стало точкой невозврата. Отступать было некуда. В мыслях послав к чёрту все рамки, стремительно руша любые границы между ними — Чес одним порывистым движением впился в его губы. Блондину показалось, что он отстранился. Но тогда почему прямо сейчас его так нежно целуют? И отчего же он без возражений ему отвечает? Тёплые пальцы чувственно гладили его по щеке, мир вокруг померк. Только в воздухе витало единение двух душ. Робость и страх сделать что-то не так, вынуждали беспомощно отвечать Чесу, незаметно углубляя поцелуй. Шатен внутренне ликовал. Он проникся самыми глубокими чувствами, лишь от осознания того, что его порыв не потерпел крах. Наоборот, где-то в груди постепенно разжигался огонёк, волнами поднимаясь к лицу, отчего краснели щёки и перехватывало дыхание. Это могло длиться вечно. Постепенно замедляясь, Чеснок нехотя отстранился, напоследок осторожно коснувшись тонких очерченных губ. Они вновь встретились глазами. На лице белокурого играла улыбка, но взглянув на неё, он заметил нечто большее, чем просто «дежурную эмоцию Глэма». Эта была какой-то… Иной? Его посетило осознание того, что никакая другая улыбка не заменит эту. Аристократ бережно взял его за руку. Чес в ответ легонько сжал тонкие пальцы. Души обоих переполняли самые разные чувства и человеческому слову здесь места не было.

***

Глэм уснул достаточно быстро. В комнату уже вовсю пробивались солнечные лучи. Единственный бодрствующий лежал, распластавшись на кровати. После недавнего приступа эйфории постепенно, подобно грозовым тучам, накатывало смятение. Да, буря из чувств имела свою изнанку. Музыканта мучали сомнения, его словно кидало из стороны в сторону: «А если он скажет, что произошедшему был виной алкоголь и засмеёт меня? Или вообще ничего не вспомнит? И кем мы друг другу приходимся? Я…Гей?! Нет, так продолжаться не должно, я зашёл слишком далеко. Нужно оборвать это в зачатках, пока не поздно.» — закравшиеся мысли постепенно уничтожали возникшую идиллию. Он отпустил его руку. Под сопения ничего не подозревавшего блондина, Чеснок провалился в беспокойный сон. Сомненье как смерть — оно не знает нюансов.