Отражение невинности

      Тогда я потеряла все. Когда смотрю на себя из прошлого, могу только тяжело вздохнуть. Все, что мне остается — только сетовать на свою глупость, что присуща всем юным людям. Возможно, если бы я смотрела на свою жизнь под другим углом, если бы отметала все тревожные мысли, что сбивали меня с истинного пути, я бы не оказалась сейчас здесь.       Моя внешность, мои несбывшиеся мечты теперь не имеют никакого значения.       Я бежала из дома. Вот так просто, вот так глупо. Я променяла социальный статус, все то, что помогло бы со временем излечить мое разбитое сердце, на жизнь, полную нужды и постоянной борьбы за жизнь. Но, дорогой читатель, хочу опередить твои догадки, грех мой состоит далеко не в побирании на улицах, кражах или иных преступлениях. На самом деле, хоть тот период жизни и был достаточно тяжелым — мне приходилось скитаться по небольшим городам, ища хоть какие-то средства на пропитание, что полностью рушило мое старое мироощущение — тогда я не чувствовала себя виновной в чем-либо настолько, насколько чувствую сейчас.       К тому же, мои скитания прервались счастливой случайностью. В то время мне удалось поработать в небольшой таверне на задворках одного милого поселения. И, как это часто случается в придорожных заведениях, к нам однажды наведались уставшие с дороги путники. Однако, по их одеяниям, манерам и количеству сопровождающих я сразу поняла, что они — выходцы из того же сословия, что и я в прошлом. Одним из путников был господин, который, несмотря на заметную усталость, все же был крайне доброжелателен и даже перекинулся со мной парочкой слов о красоте местной природы. И пускай с самого детства я воспитывалась в богатом доме, моя одежда, моя манера говорить, да в общем-то все кричало о моем бедствующем положении, даже это не помешало ему разговаривать со мной на равных.       Не буду кривить душой, в тот момент я пыталась чуть ли не выпрыгнуть из штанов, если бы мне когда-либо позволили их носить. Прости Господи за мои глупые шутки… В общем, я всеми силами пыталась поднять на поверхность свое благородное воспитание, ведь — хоть хозяева таверны и были очень добры ко мне — меня все же не очень устраивала плата за мой труд. А возможность получить место в доме настолько богатого господина, пусть самое скромное, манила куда сильнее, чем перспектива остаться навсегда среди бесконечных путников и деревенских пьянчуг, алкоголя и такой себе еды.       И, как я уже упомянула прежде, эта возможность воплотилась в реальность. Господин — сомневаюсь, стоит ли упоминать здесь его имя, дабы не осквернять его доброе имя — подивившись моим манерам, предложил мне место в его семейном имении. Хоть мне была предложена и скромная работа служанкой, я все же с радостью согласилась последовать туда за ним. Вообще-то, пока пишу это, я думаю, что господин тогда повел себя крайне странно, предложив работу в своем доме женщине, с которой успел проговорить менее часа. Уже тогда я бы могла отметить, насколько добрым, но все же излишне наивным человеком он является. И все же не смею жаловаться, ведь моя жизнь в качестве служанки в этом доме возродила мою веру в то, что все может наладиться.

***

      — Охх, как же ей повезло… — С удовольствием протянула Моник. — И все же… Как это глупо, отказаться от всего, отказаться от спокойной и безопасной жизни ради этого…       — Кого-то мне это напоминает, — процедила сквозь зубы Флорет.       Со дня смерти Лидии в доме становилось все холоднее. Как и предполагала Моник, многие из прислуги покинули это место и ушли на покой. Теперь ранее тлеющее последними угольками жизни имение потухло окончательно.       — Нет, Флорет, ты не понимаешь! Я не бросилась в бега после неудавшейся глупой интрижки! Я лишь хотела тихой, лишенной всего этого аристократического пафоса жизни. Но я ведь при этом сразу выбрала место, где мне была бы обеспечена комфортная жизнь, а не как эта… Как ее там…       — Мишелль.       — Разве ее звали так?.. Нет, точно как-то по-другому… Кажется, как-то на «о»…       — Нет, мое имя Мишелль. Настоящее имя.       Моник шмыгнула носом то-ли от холода, то-ли от пресеченного желания возразить.       — А женщину, написавшую дневник, — продолжила Флорет, — звали Абелия.       — Ну вот, говорю же, как-то на «о»! Погоди, сейчас проверю… — зашуршали страницы. — А, н-нет. А-белия. Абелия, верно.       Моник на мгновение замолчала и продолжила более серьезным и напряженным тоном:       — И все же все это как-то странно… Раньше ты так яро открещивалась от своего «настоящего» имени… Даже чуть с ума не сошла!.. А теперь так спокойно говоришь, что все слова госпожи о том, что ты ее дочь — правда.       — Мне было трудно принять это… Вот и все.       Флорет прижала колени к подбородку, пытаясь согреться. Пламя камина, который ранее разожгла Моник, уже практически не давало тепла.       — Погоди, сейчас докину дров… — Спохватилась Моник. — Надеюсь, они не закончатся прежде, чем остальные Болинье хватятся тебя и заберут к себе. Ни то придется жечь дневник этой Абелии, а я жуть хочу узнать, как все закончилось, и что это за «страшный грех» она собралась совершить.       — Почему ты просто не уйдешь отсюда?       — Что, прости?.. — Испуганно спросила Моник.       — Ты же так сильно ценишь комфорт. И при этом остаешься со мной в этом заброшенном доме накануне зимы.       Послышался облегченный вздох.       — Я, конечно, не люблю всякие… — Моник плюхнулась на растеленное на полу одеяло, рядом с Флорет. — Неудобства. Но не бросать же мне тебя тут одну!       — Как мило с твоей стороны… — Флорет опустила голову, будто прячась от ослепляющего пламени, которое не способна была увидеть.       — Ну не будь такой угрюмой! — Моник горько усмехнулась, как будто понимала, насколько мало эти слова могли помочь в данной ситуации. — И да, наше нынешнее положение нисколько не удручает меня. Да, я могла бы запросто уйти и найти себе работу, могла бы снова оказаться в тепле и… Охх, в общем, это заставило бы меня чувствовать себя ужасно, что я так вот взяла и бросила тебя.       Слова Моник и тихое потрескивание горящего дерева одновременно как успокоили Флорет, так и образовали где-то в глубине ее души вязкое тяжелое чувство.       — Может, ты хочешь, чтобы мы продолжили читать? — Заботливо поинтересовалась Моник.       — Нет, — отрезала Флорет, — мне неинтересно.       — Ну что ж… Может… Тогда ты хотела бы поговорить о чем-то?       Флорет подняла голову и почувствовала, как жар разливается по коже на ее лице.       — А что, если они никогда не придут?       — Что ты, не может быть так, чтобы столь желанное возвращение дочери госпожи было проигнорировано другими родственниками! Быть может, они сейчас слишком заняты… Похоронами…       — А ты видела хоть кого-то? Кто-то из них приезжал после ее смерти?..       — Кажется… — задумчиво протянула Моник. — Кажется, приезжал ее сын. Ох, так тяжело было на него смотреть. Он выглядел так измученно. Неудивительно, это такое печальное событие…       — И почему же он тогда не забрал меня?       — А… — Вопрос Флорет поставил Моник в ступор. — Э-это мне тоже теперь интересно… Но он приезжал лишь для того, чтобы дать распоряжения прислуге, так что надолго не задержался. Но он явно должен знать о тебе, так что я уверена, скоро за тобой обязательно пошлют, Фл… Мишелль.       — Надеюсь на это... — Затем Флорет прошептала: — Я больше не забуду, кто я есть на самом деле.       Остаток вечера девушки провели в молчании. Так как никого больше в имении не осталось, они позволяли себе ночевать прямо в столовой около камина, обернувшись множеством одеял, которых, к счастью, в доме было достаточно. Так же случилось и тогда: Моник и Флорет уже готовились ко сну, устраиваясь поудобнее в объятиях дорогих, но пахнущих старостью тканей.       Как вдруг из полудремы Флорет выбили возгласы Моник:       — М-Мишелль, просыпайся! Там кто-то приехал! Там повозка!       Флорет сонливо потерла глаза, не до конца осознавая, что происходит. А Моник все продолжала:       — Я же говорила, что за тобой вернутся! Хотя довольно странно, что не послали карету… Но все же есть надежда!       Флорет помотала головой, отгоняя дрему, пока шаги Моник все удалялись, и чем дальше, тем сильнее ускорялись.       Жар от камина пропал вновь, и Флорет поняла, насколько околели ее руки и ноги после сна. Пока она вжималась в одеяла, стараясь отогреть их, шаги Моник вернулись. А за ними — и чьи-то еще.       — Мишелль! Ты не угадаешь, кто здесь! — Голос Моник был невероятно радостным.       — Мишелль?.. — Послышался знакомый голос. Голос Матиаса.       — Да, ты представляешь! — Перебила его Моник. — Но Матиас… Почему именно ты? Не подумай, что я не рада, просто мы ждали…       — Они не знают, — голос Матиаса был мрачным и сильно контрастировал с экспрессивной речью Моник.       — Ч-что… — Но теперь эта мрачность слышалась и в голосе юной служанки. — Подожди… Что это значит?       — Вы прочитали его? — Видимо, Матиас указал взглядом на дневник, что так и остался на полу с вечера.       — А что, он может что-то прояснить? — Флорет еле поднялась со своего места, не спуская с плеч одеяла. — Это же просто дневник какой-то неизвестной женщины.       Наступило молчание.       — Почему вы молчите?.. — Подозрительно спросила Флорет.       — Я… Мы читали его, как книгу! Прямо как ты сказал… Но слог, видимо, выдал, что это дневник, — неожиданно стала оправдываться Моник. И совсем не перед Флорет.       — Это уже неважно. Ты и сама понимаешь, обстоятельства изменились.       — Постойте, постойте. Моник, так мы читали его не просто так? Что я должна была из него узнать? — Голос Флорет дрожал. — И почему… Вы обманывали меня?       — Мы… Я не хотел, чтобы тебя потрясло то, что произойдет в конце. Эта история затрагивает и тебя тоже, — признался Матиас.       — Погодите… В каком смысле затрагивает? — Волнение Флорет все нарастало.       — Но, раз уж вы не дочитали его, то ничего не поделаешь. В любом случае, у нас не так много времени. Сейчас совсем не до этого.       — Почему же?.. — Тихонько спросила Моник. — Хотя… Глупый вопрос, — тут же отмахнулась она. — Нам нужно поскорее доставить Мишелль в имение Болинье! Молюсь, чтобы она тут совсем не промерзла…       — Мы ни в коем случае не должны ехать туда, — отрезал Матиас. Затем он тяжело вздохнул. — Видите ли… То, что о Флорет никто из них не знает… Наоборот нам на руку. Ни в коем случае нельзя допустить того, чтобы они… Чтобы она узнала.       — Но почему?.. — Спросила Флорет. Ей было уже не до отстаивания своего настоящего имени. — Я совсем не понимаю…       — Ты бы знала, если бы вы дочитали до конца.       — Прости… — виновато прошептала Моник. — Я не знала, что это настолько важно…       — Нет, это только моя вина, — продолжил Матиас. — Если бы я позволил тебе рассказать Флорет о важности этого дневника, то вы бы уже все знали, а сейчас… Сейчас важно как можно скорее уехать отсюда.       — Не могу не согласиться… — Обреченно сказала Моник. Видимо, даже ее эта ситуация не на шутку напугала.       — Я прознал, что у нашей семьи есть еще одно имение. Не знаю точно почему, но оно пустует уже достаточно давно. И к тому же, оно достаточно далеко отсюда. Если бы мы отвезли Флорет туда… То смогли бы выиграть время и придумать вариант получше.       — Ну уж нет! — Выпалила Моник. — Отправлять Мишелль в какое-то захолустье — пусть даже и временно — в такой же заброшенный дом, что и этот… Да еще и когда надвигается зима! Я не допущу этого.       — Пойми, Моник… Пусть это и звучит дико, но то имение все же единственный наш вариант… Пока что, — принялся успокаивать девушку Матиас. — И пусть там будет так же пусто и холодно, все же будет куда лучше ей оказаться там, нежели остаться здесь, и…       — И… что? — Спросила Флорет.       — К тому же, мы обеспечим тебя всей нужной провизией. Я уже приготовил все, что тебе может понадобиться в первое время, — Матиас резко пресек вопрос Флорет так, будто ответ обжигал его самого. — И ты, Моник, всегда сможешь навестить ее. Насчет себя могу сказать лишь то, что постараюсь все решить как можно скорее, найти для нее куда более подходящий дом.       — Но если это имение, принадлежащее вашей семье, что… Они не могут наведаться и туда?..       — Матушка никогда там не была. Не уверен, что она вообще знает о существовании этого особняка. А отец… — голос Матиаса стал еще мрачнее, чем прежде. — Ему сейчас нездоровится, так что вряд-ли он сможет в ближайшее время там оказаться…       — Я… Я поеду. — Произнесла Флорет.       — Что?! — Возмущенно выкрикнула Моник. — Так ты поддерживаешь эту безумную идею?.. Но… Тебе же будет… Очень трудно…       — Моник, когда ты перестанешь меня жалеть? Хоть я и кажусь беспомощной, но я все же смогу постоять за себя. Я больше не позволю проклятию как-либо мешать моей жизни. К тому же, как сказал Матиас, это лишь временно.       — Проклятию?.. — задумчиво повторил за Флорет Матиас. — Как странно, человек, который поделился со мной информацией об особняке тоже говорил что-то о проклятии…       — Какой ужас! — Все сильнее загоралась Моник. — Еще и проклятие!..       — Видимо, одно проклятие притягивает другое, — почему-то это даже позабавило Флорет. — Если нам нужно торопиться, то что ж… Нам… Мне стоит собираться в путь.       Обувь Флорет совсем не была предназначена для ходьбы по снегу. И все же волнительность этого момента полностью сняла с нее озноб. Снежинки хрустели под ногами трех молодых людей, собирающихся распрощаться на долгое-долгое время.       Белокурая девушка поняла, что они подошли к повозке, по запаху лошадиного пота.       — Ты хотя бы довезешь ее до туда?.. — Моник все еще была сильно встревожена, однако, похоже, смирилась с отсутствием другого выхода.       — Конечно, — уверил ее Матиас. — Я также прослежу, чтобы она благополучно устроилась в особняке.       — Спасибо… — Выдохнула Моник.       — Все вот хотела спросить… Когда это вы стали обращаться друг к другу на «ты»?— Внезапно спросила Флорет.       Моник нервно прокашлялась, а Матиас промолчал.       Неловкое молчание длилось не только из-за компрометирующего вопроса, но и из-за того, что никто из троих не знал, что стоит говорить при таком прощании.       — Нам нужно ехать, — торопливо произнес Матиас.       — Ох, стойте! — Резко воскликнула Моник. — Мишелль… Прежде чем ты уедешь, я бы хотела сказать, что… Ты не вызываешь жалости.       — Ну спасибо, — цинично усмехнулась Флорет.       — Нет-нет! Я, наверное, очень грубо выразилась, но я хотела сказать, что и правда верю, что ты справишься. Просто… Я очень волнуюсь за тебя, ведь ты… Стала мне подругой. Правда.       Впервые за долгое время на лице Флорет проявилась улыбка. Пусть девушка и не показывала этого, ей все же очень хотелось услышать эти слова. Признание Моник, казалось, было способно растопить весь снег, что опал на потерявшуюся душу Флорет. С другой стороны, от этого расставаться было только больнее.       — Спасибо, — выдержав небольшую паузу, прошептала белокурая девушка, едва сдерживая слезы.       — Ну все, хватит этих сантиментов, — прервал трогательный момент Матиас.       — Когда это ты стал таким холодным?! Ты казался мне куда более романтич… — Моник осеклась, и все трое залились смехом. Искренним, звонким и немного горьким.       — Нам правда пора ехать, — поспешил загладить вину Матиас, тем временем помогая Флорет подняться в повозку.       — До свидания, Флорет. Совсем скоро мы снова увидимся! — Моник постаралась произнести это как можно радостнее, но скрыть накатившую печаль до конца ей не удалось.       И совсем скоро после этого повозка тронулась с места. Флорет очень хотелось вновь взглянуть на лицо Моник и даже на мрачное пустое имение, что возвышалось за ее спиной. Но, быть может, было даже лучше, что ей не удалось этого сделать.