Пляска жизни

Мутные желтые фонари. Глухие стены портовых зданий. Жирная липкая грязь. Вонь тухлой рыбы от мусорного канала. Узкая безлюдная улица. Девушка бежала из последних сил, путаясь в длинных юбках. Оглядывалась, как загнанное животное. Барабанила в запертые двери кулаками, кричала: — Откройте! Помогите! Они меня убьют! Беглянке никто не помог. Здесь не было жилых домов - только склады, лодочные сараи и бараки. Сторожа давно дрыхли спьяну или ушли на праздник. Город буйно веселился на площадях и в садах, вспыхивали и гасли над черной водой каналов золотые грозди фейерверков, уличные фонтаны сочились дешевым вином, в тавернах играла музыка, слышался хохот маскированной толпы. Город без лица с тысячью белых личин. Алые фонари на узких гондолах, где под пологом случайные любовники совокуплялись бесстрастно и дергано, как марионетки на перепутанных нитях, в такт музыке, не разбирая возраста и пола. Россыпь игральных карт и золотых монет, игристое вино в бокале цветного хрусталя, опрокинутый подсвечник, пощечина, поцелуй, укус. Льстивые кавалеры в оперенных треуголках и томные дамы в кринолинах кланялись друг другу в плавном манерном менуэте, как лунатики или заводные игрушки. Арлекины и Коломбины в обнимку танцевали на мостах. Никому не было дела до истошного одинокого крика о помощи. Девушка напрасно ссадила костяшки пальцев о немые двери. Ее милое простое лицо было оскалено, перекошено от ужаса, изуродовано синяком. Темные волосы растрепались космами, как у ведьмы. Корсаж и рубашка были рассечены ударом ножа так, что вывалились полные смуглые груди. На бегу она тщетно пыталась прикрыться. За ее спиной моталась корзина на лямках, из которой сыпались наземь бумажные кульки с карнавальной ерундой: засахаренными орешками, цукатами, леденцами. Ей было семнадцать лет. Ее звали Мариола. Она была девственна. Девушка впервые приехала в город из деревни. Хотела заработать немного денег для семьи, продавая на карнавале домашние сладости, приготовленные матерью. Сначала торговля шла хорошо. Мариоле даже нравилось, что добрые красивые сеньоры в павлиньих носатых масках, не торгуясь, покупают у нее медовые тянучки и соленый миндаль, отпускают шутки, хвалят ее прическу и глаза, галантно заигрывают. Сказочный город. Столько соблазнов, красивых нарядов, огней, веселья... Вот бы остаться здесь навсегда, не то, что у нас в унылом захолустье. Мариола не знала, что сегодня ее желание почти сбудется буквально. В этом городе многие оставались навсегда. Не она первая, не она последняя. Стемнело. Сказка кончилась. Начался ад. Добрые красивые сеньоры вчетвером прижали девушку к стене, ударили в лицо наотмашь до крови из носа. Блеснул нож, рассекая ткань и кожу на левой груди. Задрали юбки, ржали, лапали, щипали, плевали. Без памяти она ударила наугад, укусила чью-то волосатую склизкую от пота руку, вырвалась и побежала, слепая от слёз. Она совсем не знала города. Ее гнали со свистом и матерной бранью. Азартно и весело, как на охоте. Девка должна знать свое место. Четыре маски: парчовые камзолы, крылатые плащи, серебряные узоры на масках, плюмажи из перьев цапли, испанской тонкой ковки шпаги на перевязях. Четверо статных крепких молодых мужчин, завидные женихи, аристократы, золотая молодежь. От них разило козлиным потом, перегаром и дорогими духами. Сильные мускулистые тела, тренированные верховой ездой, танцами, фехтованием. Они кипели изнутри похотью и вином. Девка должна знать свое место. Четверо золотых друзей называли это "игрой в куколки", азартная безнаказанная забава для праздных вечеров. Стража и жандармы отвернутся. Все схвачено и подмазано. Дружки находили на улице одинокую смазливую девчонку из простонародья, сначала льстили ей, шутили, приглашали потанцевать, угощали сладким вином и пирожными, потом волокли в безлюдное место, насиловали, а когда теплая голая кукла надоедала, резали горло или ломали шею, обезображенный труп бросали в канал. Всплывет - никто не опознает. Никому нет дела до очередной мертвой нищебродки, которая Должна знать свое место. Сама виновата. Что родилась девкой. Если жертва не просто плачет и умоляет отпустить, а сопротивляется и бежит, так это еще вкуснее. Десерт с сюрпризом. Пирожное с перчинкой. Тем слаще им будет потом завалить ее навзничь в грязь, с треском разорвать тряпье, растянуть нагишом, как тушу на крестовине мясника, вбить в окровавленное влагалище золоченую витую рукоять шпаги, а вопящий слюнявый рот заткнуть членом. А потом добрые друзья по-конски с пенкой помочатся сверху, пока кукла не перестанет хрипеть и дергаться. Тяжкий топот сапог за спиной Мариолы гулким эхом отдавался от стен. Ближе и ближе. Она оказалась в ловушке: двери заперты, ни подворотни, ни арки, ни открытого подвала. Еще один воспаленный вдох с кашлем и она сдастся и упадет на колени. Рванут сзади за волосы до хруста скальпа. Расклюют, как стервятники кусок мяса. Предсмертная тоска стиснула ее горло кислым комком рвоты. Ей хотелось стать маленькой, как бисер или семечко, забиться в щель кирпичной кладки, замереть навсегда, не быть. Пожалуйста, не надо! Хоть кто-нибудь! Из-за угла черного склада на плечо Мариолы легла мягкая сильная рука. Девушка споткнулась и всем телом влетела в плоть незнакомца, странно упругую. Кричать она уже не могла. Нежный шепот то ли мужской, то ли женский, то ли детский обдал жаром выдоха ее ухо: — Быстрее, Мариола. Спрячься за бочками. Закрой глаза, зажми уши, пока все это не кончится. Незнакомец развернул ее, как в танце, закрывая собой от погони. Девушка послушно шарахнулась в темноту, ушибаясь о сломанные ящики, бочки, строительный мусор. Села на корточки и зажмурилась, прикусив губы. Ее трясло. Откуда он знает моё имя? Этот вопрос она еще не раз задаст себе позже. Когда всё это кончится. Охотники растерянно огляделись. — Где эта мокрощёлка? — рявкнул первый. — Далеко не уйдет, чур я первый, — ответил второй. Третий молча харкнул в канал и жадно отхлебнул из фляги. — Эй, красотка, выходи, кис-кис-кис, — сладко позвал четвертый, — Мы пошутили, мы тебе заплатим! А это еще что за чучело? Он осекся, всматриваясь вперед и обернулся к приятелям. В туманную муторную полутьму под слепым фонарем выступила фигура. Незнакомец был нелеп и неуместен в грязной глухомани, как кремовое пирожное в выгребной яме. Охотники пьяно заржали, хлопая себя по бедрам, один снял маску арлекина с красного потного лица. Навстречу им медленно, плавно, как нарядная фарфоровая кукла, манерно расставив холеные ладони в кружевных манжетах вышел полнотелый молочной спелости юноша - идеальная лакомая жертва. Белокурые локоны, витые, как макаронины, слишком правильные, чтобы быть настоящими, падали на покатые плечи. Белый бархатный камзол был небрежно расстегнут, карнавальная треуголка с дамской вуалеткой кокетливо сдвинута набок. Пухлые розовые губы сложены капризным бантиком, как у пупса. На нежных округлых щеках с детскими умильными ямочками пошлые пятна румян. Весь он был, как припорошенная сахарной пудрой сдобная булочка только что из печи. Широко раскрытые наивные и тупые голубые глаза с подкрашенными пушистыми ресницами. Шаг. Еще шаг. И еще. В глиноземной грязи чавкали перламутровые бальные туфельки с серебряными пряжками и оторочкой из розового пеликаньего пуха. Под распахнутым камзолом на его полном податливом теле не было ничего, кроме лоснящегося атласного корсета и похабных чулок морозного кружева. Белые свадебные подвязки с рюшками врезались в пышные, но стройные и ладные ляжки, так что плоть проступала сквозь узор плетения, словно повидло из пирожка. Шнуровка грешного корсета, потрескивая, еле сдерживала круглый, как шар, без единой складки живот, если вдохнет поглубже, наряд треснет по швам, как только его раскормленные взбитые телеса в это втиснули? Кондитерский красавчик испуганно уставился на четверых разгоряченных, да еще и вооруженных мужчин, медленно облизнул указательный палец, поигрывая влажным языком. Звучно сладко причмокнул. Лицо у него было глупое, осоловелое от сытости, наверняка объелся на празднике сладостями и опился дармовым вином до икоты, под горлышко. Стоять ему явно было тяжело: спереди перевешивало затянутое корсетом арбузное пузо, которое он осторожно поглаживал, утешал пухлой ладонью, сзади оттопырились выпуклые наглые голые половинки ягодиц. Зад был полновесный, но упругий, не обвисал, выпер торчком, хоть орехи таким надутым крупом щелкай. — Педераст что ли? Кастрат? Гермафродит? — веселилась четверка громил, — Мы ищем девку. Покажи, куда она побежала? В долгу не останемся. — Зачем вам девка? — томным с нежной одышкой голоском льстиво пропел незнакомец, — Вы и так в долгу не останетесь. Джованни. Франческо. Мартино. Пьетро. Идите ко мне. Я вас всех люблю. — Ты знаешь как нас зовут, тварь? — крикнул тот, кого звали Пьетро, сын богатого судовладельца, он единственный был без маски, — Братцы, бейте его, он нас морочит! Четверых мутило от выпитого, в глазах двоилось, они быстро зверели от напрасного возбуждения, которое подводило их мошонки до боли. Они так надеялись распялить и порвать упрямую девку, искусать ее груди до синяков, вырезать заживо язык и клитор, зря что ли гнались за деревенской сучкой. Вечер испорчен. — Откуда ты приперся, толстая соска? — спросил Мартино, сын успешного чиновника-взяточника и намотал светлые волосы пухлой полуголой куклы на тяжелый кулак. — Я упал из Луны... Ой, не надо, дяденьки, пощадите бедного сиротку, меня мама дома ждет, я просто вышел погулять, я хочу кушать! — жалобным фальцетом заскулил фальшивый объевшийся красавчик и смешно шлепнулся в грязь на задницу, услужливо раздвинув полные ноги почти на шпагат циркулем так, что под корсетным пузом призывно выставился гладкий безволосый пах с возбужденно торчащим членом, набухшая в кайме крайней плоти красная головка поблескивала в скупом свете фонаря. Его тут же с оттяжкой пнули в лобок кованым носком сапога. Он икнул, еще больше выпучил кукольные небесные очи и захныкал. Ему было больно и очень обидно. Нет. Он лгал. Больно ему не было. На его свежем белом и гладком теле от побоев не оставалось ни синяков, ни ссадин. Все равно, что пинать теплый тугой каучуковый мяч на отскок. Четверым сорвало резьбу. Ванильный пряно-сладкий запах страха, беззащитности, доступности пьянил голову крепче, чем спирт, они били, не глядя и не соображая, что череп любого человека давно бы треснул, а этому все равно, даже крови нет. Им было безразлично, кто пыхтит и корчится под ними: девушка, юноша, старик. Сам виноват. Им хотелось только рвать и трахать живое, пока оно не станет мертвым. Двое раздернули пряжки ремней, спуская штаны, освободили набухшие дотверда члены, двое перевернули булькающую и визжащую белокурую тушу, ткнули лицом в жижу, держали руки и ноги. Незнакомец сладко охал от натуги, ему мешал налитой живот, кое-как уперся коленями, выгнул поясницу, как мартовская кошка в течке, так, что дородные ягодицы вздернулись выше головы, колыхнулись волной и раздвинулись, открывая отверстие, не похожее ни на влагалище, ни на анус. Темно-красная истекающая пенистой смазкой воронка, развратная дыра, распяленная жаркая пасть, в которую свободно поместился бы с чавканьем кулак. Франческо, сын верховного городского судьи, в маске Чумного Доктора, навалился на его полнолунную задницу, вогнал член, в тесную хлюпающую и горячую от слизи глубину, смял и надорвал в затяжки кружевные шлюшечьи чулки на пышных тугих бедрах жертвы. Мартино, будущий кардинал в Ватикане, внебрачный сын крупного церковника, хрипя, насильно впихнул свой член, торчащий штырем, в пухлые внезапно опытные плотные губы "красавчика", тот без усилия проглотил его по самую мотню, вздрагивая глубокой глоткой, быстро по-змеиному щекоча снизу языком, не давясь, только чмокая с пристальной звериной жадностью, как младенец кормилицу. Юноша был настолько упитанным и откормленным, что корсет почти по-женски до ложбинки приподнял припухлости на его груди, которые вздрагивали в такт движению двух членов, долбящих в унисон его влажный рот и задницу с жирными шлепками и всхлипами потной плоти. Его злые и веселые глаза были ясны и широко открыты. За все это время он ни разу не моргнул. Чем жестче его насиловали, тем туже и сдобнее округлялось его тело. Тррреск - это наконец лопнул по швам на его распертых боках корсет, не выдержав напора, он стоял на четвереньках, оттопырив ягодицы вверх и гладкое пузо выперло розовым пузырем-глобусом, не проминаясь. Двое насильников, закатив глаза, истошно кончали. Растраханная дырка и воспаленный красный рот, сокращаясь, выдаивали их семя до капли, до тянущей боли. Вынуть члены они не могли, обильная плоть зажала их, как медовый капкан. Первым очнулся Пьетро, который все это время просто дрочил во впадине между стиснутых полных грудей жертвы, сливая семя на его твердые дотемна набухшие соски в обрамлении кружевных рюшек. — Парни, с этим шлюханом что-то не так. Вы как хотите, я домой. С меня хватит. Существо сомкнуло челюсти. Мартино дико заорал, заваливаясь назад, хватаясь обеими руками за кровавую дыру в паху. Существо сочно выплюнуло откушенный член, как вялую кишку, повело бедрами, сбрасывая с ягодиц обморочного Франческо и легко выпрямилось. На его нежных кукольных губах, сложенных в блаженной улыбке, белесая сперма смешалась с чужой кровью. Пьетро попятился, но существо, тряхнув спутанными светлыми кудрями, свалило его одним прыжком, любовно сдавило в объятиях. Пьетро не успел даже вздохнуть и сорвался в канал с переломанным хребтом, как мешок. Глухой всплеск. Всплыли в мусоре у низкой набережной перья и картонная маска. Джованни прожил дольше всех. Он успел увидеть, как существо, напитанное, голое, белое, оседлало, сломало и поцелуем выпило Франческо, как паук муху. Тело существа стало только толще, туже и аппетитнее, будто надутое изнутри. Это совершенно не мешало ему, он двигался легко, как дым на ветру. Потом оно убило стонущего в полубреду кастрированного минетным укусом Мартино. Даже погладило по щеке перед тем, как свернуть шею, так что лицо теперь смотрело за спину. Бедный, как ты намучился. Спи. Джованни полз спиной, руки-ноги кое-как, загребая сапогами грязь, обнажил шпагу, защищаясь. Он обмочил штаны, карнавальная маска съехала набекрень и мешала смотреть. Существо вырвало шпагу из его рук, сломало клинок над его головой надвое и впилось насильным поцелуем в его разинутый в агонии рот. Надолго. Намертво. Досуха. Стало очень тихо. Мариола слышала всё. Она забыла, что нужно закрыть уши. Шаги. Мариола сжалась и заткнула рот грязным кулаком. Ее ласково подняли под мышки и повели вслепую. — Все хорошо, Мариола. Всё это кончилось. Иди к людям. Не оборачивайся. Она ковыляла на ватных ногах от фонаря к фонарю. Она осталась одна. Существо не тронуло и не преследовало ее. Над каналами и деревянными мостами стелился гнилой желтый туман. В феврале в Венеции всегда промозгло и влажно. Мариола увидела факелы ночного дозора. Она бросилась к стражникам и наконец закричала: — Там мертвецы! Я не знаю, кто это сделал! Дальше она помнила урывками. Ей дали холодной воды, кто-то набросил на плечи платок - прикрыться. Она невпопад отвечала на вопросы и все время ощупывала себя, не веря, что осталась жива, здорова и невредима. Факелы рыжими отсветами выхватывали трупы в маскарадных костюмах. Молодой стражник отошел в сторону, согнулся и сблевал в канал. Он еще не привык к такому. Светало. На звоннице церкви святого Валентина ударил утренний колокол.