Пляска жизни

      Ранним утром, во вторник, третьего марта 1750 года, поэт-порнограф Джорджо Баффо вышел из палаццо Беллавита на площади святого Маврикия. Он не будил слуг и домочадцев, сам тихо согрел воду на кухне, ополоснулся над тазом, почистил зубы, побрился, надел чистое белье, приличный выходной костюм из английского сукна и новый льняной парик. Важные бумаги он приготовил накануне, сложил стопкой на письменном столе вместе с завещанием и коротким письмом жене и дочери, написанным аккуратным школьным почерком. Его супруга Чечилия была молода и успешна, готовилась к концерту в Местре, ее нельзя было тревожить, она и так не высыпалась. Дочь была уже взрослой, свои интересы, друзья, увлечения и это хорошо. Обеим Баффо оставил деньги, им не грозила нищета. Джорджо Баффо обернулся на оставленный дом. Фасад с выбитыми и наспех закленными серой бумагой оконными стеклами, трещинами и потеками краски в утренних сумерках казался черным и нежилым, как склад. На ступенях дома валялись гипсовые осколки. Ночью активные граждане сбили лепной картуш родового герба Баффо. Измазали дверь дерьмом. Неделю назад Баффо был в очередной раз объявлен государственным изменником за свои похабные стишки, статьи в журнальчиках-однодневках и выступления в суде. Его сын очень кстати для коллег по судейской палате умер. Наследника у Баффо не осталось. Значит и герба не положено. Цензорский совет наконец-то понял, что изданные книги сжигать бесполезно. Проще уничтожить те, что еще не написаны. Неравнодушные люди всегда приходят и пачкают двери по ночам. Быстрее, чем судебная повестка. Почему не днем? Чего они стыдятся? Солнца? Весны? Воздуха? Воробьев и трясогузок? Теперь уже все равно. Джорджо Баффо вел на поводке большого белого пуделя по кличке Пинус. Пудель плелся за хозяином неохотно: его разбудили слишком рано, стащили с теплой лежанки и даже не поставили под нос миску с кормом. Джорджо Баффо рассеянно чесал пуделя за ухом. Пинус ворчал и нарочно задирал ногу у каждого столба. Два часа Джорджо Баффо и пудель петляли по узким переулкам, мостам, лестницам, ныряли в арки, рассматривали афиши и запертые витрины. Убивали время, ждали открытия лавок и магазинов. Джорджо Баффо купил в аптеке два глиняных пузырька спиртовой настойки лауданума и яблочную пастилу, чтобы угостить собаку, потому что ни одна хорошая собака не согласится принять крепкий опиум без сладкого. Собаки не дураки. Пудель любил пастилу. Но много ему было нельзя - слезились глаза. Теперь можно. Слезиться не будут. В кожаной сумке Джорджо Баффо вместе с мятыми рукописями держал хороший пистоль миланской работы. Перебранный, смазанный, заряженный. С красивой гравировкой на рукояти. Передовая технология. Никаких дедовских фитилей и черного пороха. Безотказный механический кузнечик смерти. Но Баффо не доверял оружию. Сначала надо будет принять свою дозу опиума, накормить пса отравленной пастилой, чтобы ему не было больно, подождать, пока одурманенный зверь задремлет, положив голову на лапы, и выстрелить ему в ухо. Потом выстрелить в рот себе. Лаская нёбо холодным крепким дулом, как и полагается поэту-порнографу. Жил грешно и помер смешно. А потом? Посмотрим. Джорджо Баффо усмехнулся, вспомнил, как в молодости доказывал тюремному священнику, что праведники в Раю пребывают в состоянии бесконечного оргазма, созерцая бога лицом к лицу. Священник оказался человеком образованным и после двух часов дискуссии с латинскими цитатами, согласился, что оргазм божий безгрешен. Хотя и множественен. В двадцать лет выбитые окна, сожженные книги и судебные иски только бодрят, как холодное обливание. Глаз горит, грудь навыкате, кто на меня? Никто, но весело, кровь кипит. Никогда не знаешь, какой камень окажется тем, который ты не сможешь поднять. Если стукнуло пятьдесят шесть в интересные времена, плохая погода - отличный повод срочно покинуть помещение. Вышло солнце. Хорошая погода тоже подойдет. Джорджо Баффо зашел в кондитерскую, но с порога заорали, что с собакой нельзя.       Привязал пуделя к полосатому столбику навеса у двери. Купил большое печеное яблоко в тесте. Еще теплое. Хрусткий пергамент обертки в сахарной пудре. Гостинец. Его мертвый маленький сын Джино любил печеные яблоки. Детям, которые плохо и громко себя вели, венецианки грозили: "Дождешься, отправлю тебя на Сан-Серволо! Там тебя вылечат!". Дети тут же начинали вести себя хорошо и тихо. Живописный островок Сан-Серволо на юго-востоке Лагуны: бенедиктинский монастырь, оливы, черешневые сады, газоны, розарий с топиарием, маленькая крепость, вечный приют для умалишенных. Со всей Венеции на Сан-Серволо везли безумцев охапками, как хворост. Душевнобольных, лунатиков, одиноких стариков, забывших свои имена и как держать ложку, девушек, не желавших выходить замуж по приказу отца, врожденных полоумных, подслеповатых, щебечущих на своем языке, расстриженных священников, которые отказались донести чужую исповедь по приказу тайной полиции, смирных и буйных. Их ждала пожизненная забота монахов и врачей: голодание и лишение сна, терапевтические порки, привязывание к постели или заключение в ящик с двумя дырками для кормления и оправки на долгие годы. Те, за кого платила родня, жили в старых казармах, перестроенных под монастырский госпиталь. Тех, у кого не было ни денег, ни семьи, ни связей, ждала фуста. Фустой назывались три списанных корабля с обрубленными мачтами, нарочно посаженные на мель. В их трюмах вперемешку, на ярусах коек, почти друг на друге, мужчины и женщины, старые и молодые заживо гнили от голодной пеллагры, как на посудинах работорговцев. Их кормили дважды в день и раз в месяц мыли из пожарной бочки. Эти корабли никуда не плыли. Ветер приносил в сады монастыря смрад и монотонный хоровой вопль десятков глоток. Спаянные в общий мясной кирпич нечистот и паразитов люди были заперты каждый в своем бреду, мозаичном, как глаза пчелы. Джорджо Баффо привык к этому звуку, который встречал его сразу у пристани в любую погоду. Но сегодня все было тихо. Сумасшедшие молчали. Над седой оливковой рощей заливался жаворонок. На холме под оливами находилось маленькое кладбище. В его сухую подзольную землю прошлой зимой Джорджо Баффо опустил маленький гроб своего сына. "Здесь хорошее место, синьор" - сказал один из могильщиков. Баффо кивнул и спросил: интересно, бывают детские гробы на вырост или они всегда по мерке? Могильщик промолчал. Старик и пудель вошли на кладбище. Старик нес в руке остывшее печеное яблоко. Пудель залаял на бабочку-лимонницу, которая вспорхнула с серого поваленного камня. Бабочку мотало ветром, как пьяную балерину. Перезимовала. Первая бабочка в этом году, - подумал Джорджо Баффо. Ему было спокойно и пусто. Есть поверье: первую бабочку, увиденную весной, непременно надо убить, чтобы весь год быть счастливым. Джорджо Баффо за пятьдесят шесть лет жизни не убил ни одной бабочки. Даже не попытался. Самоубийство - повседневное кислое ремесло, особенно если ты стар. Трезвая тягомотина. Назойливая скукота, серая, тесная и стыдная, как судебный пристав или клистир. То-се, пятое, десятое, как просо с песком перебирать вручную, послюнив палец. Раздать долги. Ответить, наконец, на письма, которые держал месяц. Привести в порядок документы. Сжечь опасные рукописи и рисунки. Сложить носильные вещи в ларе, чтобы все ровненько. Пуделя надо взять с собой. Он не здоров и никому не нужен. В старости пес стал плохо видеть, вместо двери часто врезался лбом в стенной шкаф и мог надуть лужу, не дождавшись прогулки. У него болели суставы и испортился характер. Тени оливковых ветвей переплетаясь и путаясь, скользили по парику старика и колтунам Пинуса. Джорджо Баффо смёл обшлагом узкие прошлогодние листья с камня своего сына. Положил яблоко в изголовье. Присел на скамейку. Подумал. Вспомнил и сказал вслух: — Здесь хорошее место, синьор. Выдернул зубами пробку первого флакона, щедро полил пастилу опиумной настойкой, сунул под нос пуделю. Пинус понюхал лакомство, оскалился и упрямо отвернулся. Ну, здравствуйте. Баффо сгреб пуделя за загривок, подтащил к себе, ткнул угощение в сжатые желтые зубы. Пес зарычал и вырвался. Баффо сам понюхал пастилу. В ноздри ударил аптечный спиртовой дух. Мерзость какая. Насильно лить псу в рот отраву Баффо не мог. Опустил морщинистые опутанные синими венами руки. Пудель положил узкую морду на его колено, сощурил глаза с бельмами. Сонные черные муравьи проложили дорожку по надгробию до печеного яблока. Ты старый дурак. Я старый дурак. Что теперь нам прикажете делать? * * * Крысолов зарёкся судить о людях по молве или внешности, но все же, по дороге на Мурано, представлял себе жилище ведьмы с сорока кошками, как сказочную хижину.       На закопченных балках висят вниз головой нетопыри и упыри, покачивается на цепях чучело крокодила, в котле булькает болотное колдовское варево, на полках черепа клацают челюстями и в пустых глазницах мерцают болотные огоньки. В прихожей торчит оскаленная мумия, вскинувшая руку в черном приветствии. И сама ведьма седая, косматая, в арлекинских лохмотьях и остроконечной шляпе, совершенно сумасшедшая. Хихикает, приплясывает и потирает сухие ладошки, как муха на стекле. И едкая вонь кошачьей мочи, пропитавшей дом от подвала до чердака. Пестрые, раскрашенные радужными колерами тесные домишки впритык. Ленивые голоса разносчиков воды и сушеной рыбы. Маленький остров Мурано. Дом ведьмы ничем не отличался от десятков других. Ни вывески, ни амулетов в витрине, ни зазывалы. На карнизе ворковали и топтались на весеннем солнце голуби. — Осторожнее, тут ступенька и низкая притолока. Добро пожаловать, синьор. Позвольте плащ и шляпу. Марко огляделся. Из угла прихожей на него таращился мертвец. Фигура трупа в человеческий рост. Марко провел костяшками пальцев по скуле и оскалу зубов. Полированное дерево - скелет, обтянутый кожей. В одной руке скелета - настоящие песочные часы в латунной оправе. — Это вещь покойного мужа. Один немец, резчик по дереву, расплатился с ним незаконченной работой. Это аллегория. Суета и Тщета, знаете такие? Девать некуда, страшновато, но все-таки произведение искусства. Соседи, конечно, не в восторге. Ведьму звали Лаура. Пожилая худощавая женщина лет шестидесяти, в сером траурном платье, без украшений. Тщательно припудренный пышный пучок волос под чепцом. Чепец черный без кружев. Она уже опознала убитую девушку. Оплатила перевозку и обряжение тела. Будущие расходы на священника и похоронные принадлежности. Убитую Найдану собралась провожать вся хорватская диаспора Венеции, которая уже глухо роптала на бездействие полиции и чиновников. А кроатские рабочие в Венеции люди суровые, каменщики, кровельщики, грузчики и лодочники на тяжелых портовых барках. Поговаривали, что пару жандармов уже поколотили за взяточничество и бездействие. Лаура проводила Марко в светлую чистую комнату. Стол, буфет с простой посудой, на подоконнике длинные ящики с проросшим аптечным укропом - фенхелем. Фенхелем, а вовсе не кошачьей мочой пропахли стены этого дома. — Боже мой, откуда вы взяли сорок? У меня всего семь кошек. По дням недели, — рассмеялась Лаура, разливая по чашкам красное терпкое питье, — Попробуйте, это отвар суданской розы, гибискуса, я покупаю в порту. Кисленькое, но освежает. Крысолов благодарно кивнул, отпил непривычное, но приятное питье и огляделся. Кошки недоверчиво смотрели на чужака. Рыжая кошка Понедельник на подоконнике в солнечном пятне, черно-белый кот Вторник на стуле, трехцветная "черепашка" Среда на каминной полке, полосатый Четверг вылизывал заднюю ногу на пороге, растопырив когтистые пальцы, черный котенок-подросток с янтарными глазами - Пятница обнюхивал сапог Крысолова, и нечто длинное, лопоухое, с короткой шерстью песочного оттенка, черными лапами и черной же треугольной мордой - Суббота - орало и драло когтями дверной косяк. — Но я вижу только шесть кошек, синьора. Где же седьмая? Гуляет? - спросил Марко. — Седьмая перед вами, — пошутила Лаура, села напротив. У нее был мягкий очень знакомый выговор. — Вы действительно ведьма? — в лоб спросил Крысолов. — Как не стыдно, вы же образованный человек. А туда же. Ведьм не существует. Я - бенанданти. Хороший ходок. Я из Фриули. У нас там целые деревни бойцов и ночных ходоков, рожденных в рубашках. Мы выходим из тела по ночам и сражаемся со злыми духами ростками фенхеля. А днем помогаем больным. Но я давно уже не практикую, постарела. Я всего лишь белая прачка. Работаю с деликатными заморскими тканями и особенно с кружевами. Хорошее кружево так легко испортить, синьор. Марко деликатно покашлял в кулак. Так вот откуда ее акцент. Такой же, как у гневного сердцем Паоло. Что за нашествие фриуланцев на бедную старушку Венецию. — Что значит, не практикуете? — Последним моим пациентом был мальчик с хроническим кровотечением из носа. Его привезла бабушка. Я помогла ему, мальчик, вроде бы, жив, — скромно ответила Лаура, — Но это было так давно... Я уж и сама не помню. — Покойная Найдана была вашей служанкой? Вы учили ее ремеслу... хорошего ходока? — Она была моей ученицей, синьор. Хорошего Ходока научить нельзя. С этим даром рождаются. Я учила Найдану чинить и чистить кружева. Я обещала ее родным, что она заработает себе приданое, будет со мной в безопасности. Получается, я их обманула. Лаура опустила голову, горько сжала губы. — Вы знаете хорватский язык? — Да. — Какой она была? Дерзкой или скромной? Склонна ли была заговаривать с чужаками на улице, не сочтите за оскорбление, но мне важны подробности. Вы помните тот январский день, когда она не вернулась домой? — Найдане едва исполнилось пятнадцать лет. Она не знала наречия венето, только начала учить. Очень тихая, добрая, работящая. Она мне как внучка была. У меня нет ни детей, ни внуков. Я ее сразу приветила и полюбила. Она плохо знала город, я ее посылала только на ближние улицы, не отпускала от себя далеко. В проклятый день Обращения Святого Павла засветло я послала ее в москательную лавку с запиской, чтобы продали квасцы, мыльную стружку и соду. Она не вернулась на закате. Как стемнело, я бросилась ее искать. Последний раз ее видели у церкви Дракона. Она стеснялась чужих, никогда бы не стала говорить на улице, да и не умела она еще по-нашему объясняться, разве что здравствуйте, спасибо и пожалуйста. Стража не хотела работать, я выгребла кубышку, совала им деньги, но сказали, что много девок по городу ходит, тем более приезжих. И выставили меня вон. Я искала ее сама. Как умела, по воскресеньям, когда я хожу по городу во сне. Я уже поняла, что Найдана мертва, но она не откликалась, не знаю почему. Может быть, она стеснялась показаться мне изуродованной. Дурочка... Я ее люблю любую. Но сколько я ни бродила по крышам ночью, она не откликалась. Спасибо, что вы ее нашли. Мы уже с ее земляками все решили: отпоем на Мурано, потом перевезем тело на ее родину, в Рагузу. — Вы умеете искать мертвых? — Нет. Я не ищейка. Моя мать во Фриули, когда я была маленькой, приводила меня за руку в деревню на праздники. Нас кормили пряниками и поили молоком и вином. Мне дарили красивые ленточки и соломенных кукол. После праздника мать лечила больной скот и показывала на перышках в решете, кто умрет на будущий год, а кого заберут в солдаты. Она умела искать краденое. Но я так не умею, синьор. До сорока лет я заговаривала кровотечения, сохраняла беременности и прогоняла гусениц из садов. Я не очень хороший ходок. Если бы я знала заранее, я никогда бы не отпустила Найдану одну в город. Вы найдете и накажете убийцу? Правда ведь? На столе стояли не два прибора, а три тарелки и чашки. Одна для хозяйки, вторая для гостя, третья для мертвой девушки. В чашке для мертвой остыло красное питье. По сахарному печенью-сердечку ползала жирная черная муха. Крысолов давно привык говорить с сумасшедшими, фантазерами и лунатиками. Бровью не повел. — Мы постараемся его найти, синьора. Именно поэтому я пришел к вам. Вы когда-нибудь слышали о пожирателе грехов или грехоеде? Суеверие, но все же. — Конечно слышала. Английские моряки рассказывали. У них на родине есть такой обычай. На грудь покойнику кладут выпеченный хлебец. Зовут нищего, пьянчугу или забулдыгу, чтобы он съел этот хлеб с трупа, не касаясь гробового корма руками. Как только он закончит есть, его выгоняют вон. Так он забирает грехи умершего. Как козел отпущения у иудеев. — Но мы не в Англии. Это поверье как-то связано с карнавальной ларвой? Что это вообще такое? Я устал, что мне морочат голову. Четверо здоровых людей погибли, ходят слухи о том, что по городу бродит чудовище в личине полнотелого человека и жрет заживо... — Ах, бросьте, синьор, — прервала его Лаура — Дождитесь конца карнавала. Праздника Тушения Огней перед Великим постом. Послезавтра все это кончится. Он успокоится на год. Никогда не трогает людей зря. Марко подался вперед, навалился локтями на стол. — Вы его знаете? — Да кто ж его не знает? Любая торговка или дворник в Венеции с ним хорошо знакомы. Не беспокойтесь, он безобиден, как мои кошки. Если его не бесить. — Что значит не бесить? — Не обижать слабых, не делать людям гадостей, не насиловать, не убивать, не воровать, не упиваться чужой болью, не делать другим того, чего не желаешь себе. Но он работает только на карнавале. Дальше будет тихо. — Да он просто святой этот ваш Грехоед. Смешно слушать, - огрызнулся Крысолов. Ведьма Лаура закутала плечи серой мышиной шалью. — А вы не слушайте. — Почему же он не спас Найдану от наглой смерти? — Потому что он ее не спас. Он не всесилен. Он делает, что может. — Вы годами покрывали чудовище и молчали? Ведьма Лаура переплела артритные пальцы. Посмотрела за плечо Крысолова в окно. — Вы тоже. Резкий весенний ветер рванул полосатый навес над козырьком лавки. С ржавым визгом завертелся флюгер. Пестрая кошка Среда выгнула спину и зашипела. В окно снаружи ударила ветка цветущего миндаля, роняя лепестки на подоконник. *** На острове Сан-Серволо ветер рвал с веревок монастырское белье и гнал волны у причала вспять, так, что лодки терлись бортами и ныряли носами в черную воду. К самоубийце Джорджо Баффо медленно, загребая ногами и спотыкаясь меж могил, подошел человек в грязном холщовом балахоне до пят. Круглое лицо, сырая вздутая оладья без особых примет, не поймешь мужчина или женщина. Слипшиеся колтунами пряди. Наверняка безобидный безумец, пациент, которого отпускают гулять по территории без присмотра. Пудель Пинус завилял хвостом, фыркнул и подпрыгнул - он был рад ему и не боялся. Старый поэт взглянул на непрошенного гостя. На его босые плоские стопы, косолапо вдавленные в сырую могильную землю. Существо протянуло бледную волглую руку. Под сорочкой куполом выперло одутловатое брюхо утопленника. Детским ломким голоском оно произнесло, кривя губы не в такт произнесенным словам: — Я хочу есть. Дай мне. Джорджо Баффо огляделся. Где его надзиратель? Никого кроме человека, пса и нелюдя. И большого весеннего солнца. — У меня нет еды, дружище, — раздраженно ответил Баффо, — Катись отсюда с миром. — Есть! - сумасшедший ткнул пухлым пальцем в печеное яблоко, — Отдай мне это. Я хочу. Джорджо Баффо увидел себя со стороны - вот он старый и глупый сидит на могиле своего сына, собирается покончить с собой и при этом не может даже накормить старого пуделя отравой. А тут еще и это чучело приперлось. Бардак в городе, даже за психами не следят. Баффо встал и протянул существу яблоко, пусть подавится. Существо схватило его за руку. Плотно, глядя в глаза. Обняло. Яблоко шмякнулось в ошметки на бордюр могильного цветника. Существо осторожно и ласково забирало у Баффо всё наносное и невыносимое, все страшные бессонные ночи и лауданум и пистолет. И черную боль и сомнения и тоску. Все, что ты не вывозишь, как старая лошадь, все, что ты не можешь себе простить, все, что ты себе надумал и на что себя обрек, я заберу в себя. Глядя в глаза и улыбаясь. Почти целуя в губы. Оно не дышало. Над седыми оливковыми рощами, над хребтами крепостных стен и прибойной волной у пирсов летел шальной весенний ветер. Существо отступило на два шага, развело руки и улыбнулось. Отяжелевшее, сытое. Поэт Баффо помотал головой, парик съехал на бок. Из его солнечного сплетения будто вырвали раскаленный докрасна гвоздь. Он любил своего мертвого сына, как и прежде, но уже не хотел бросить родных и пустить себе пулю в челюсть. Хотелось жить, работать, дышать. Он ловил поводок пуделя. — Кто ты такой, черт подери? Существо глубоко поклонилось, разведя руки и медленно попятилось прочь спиной вперед, как кукла на тростях. На могиле ребенка остались бутылки лауданума, пастила и раздавленное яблоко. Джорджо Баффо вернулся на пристань, нес пуделя на руках. Пинус устал и упрямился. Джорджо Баффо вернулся домой. Его встретили заплаканные жена и дочь. Они уже успели прочесть записку, побегать по городским моргам и трижды его похоронить. Чечилия не церемонилась - с порога хлестко влепила мужу пощечину. И не одну. — Трус. Дурак. Ненавижу. Ты за меня все решил? А меня ты спросил, сволочь? Хоть бы собаку пожалел. — Папа, ты - козел душный, — сообщила дочь и закрыла лицо руками. Пудель Пинус, уверенный, что в доме праздник, раз все орут, радостно стукнулся лбом в стенной шкаф вместо двери и надул лужу на паркет. — Я изменник родины. Вам со мной будет трудно, милые, — пытался оправдываться Баффо, — Нам окна бьют... Вас на рынке обижают. — Ты уже четыре раза изменник и ничего живы, - вскинулась Чечилия, — Скажи спасибо, что окна бьют, а не морду. С твоей мордой я сама разберусь.       Когда все закончилось, Баффо подтер пуделиную лужу, отнес тряпку в стирку и сел у окна курить. Смутно вспоминая странное существо, которое вытянуло его боль и стремление к смерти, как занозу из-под ногтя.                         * * * — Синьора Лаура, если наше чудовище знают дворники и торговки, то может быть вы можете меня познакомить с ним, — осторожно спросил Крысолов, глядя как за окном синеет весенний вечер и плещет дельфин в канале и лениво зевают шесть кошек, которых на самом деле семь. — Конечно могу, - ответила Лаура, — Идите на чердак. Там сушится на растяжках кружевное панно. Он ждет вас там. Он часто приходит ко мне отлеживаться, когда слишком сыт. Просачивается по каналам. Не бойтесь, он вас не тронет. — Занятно. То есть вы давали ему временный приют? — Да. — Но почему вы не спросили у него где находится тело Найданы и кто виновен в ее смерти, а обратились к городской страже. — Он не ясновидящий и не собака-ищейка. Я спрашивала, он не знал, да и не приходил в те дни. Это только сегодня он здесь. Ах да, совсем забыла. Когда будете говорить с ним, учтите, он не умеет лгать. Если он молчит, то просто не знает ответа или не хочет отвечать, но на ложь он не способен, как мужчина не может родить ребенка. — Я учту, синьора. Крысолов поднялся по шатким скрипучим ступеням на чердак. Косые балки, вспархивающие в люкарны голуби. Порх и хлопот крыльев. Чисто и пусто. Растянутые на бамбуковых распялках полотна плетеного кружева. Свет-тень, тень - свет. Узоры. Тихое глубокое дыхание. Напротив Марко за кружевом стояла грузная фигура. Руки подняты к плечам. Длинные волосы, переполненная бочка тела под белым полотном. Крысолов коснулся натянутого кружева ладонью и с той стороны тем же жестом его тронула раскрытая, как цветок, рука. — Здравствуй, — сказал Крысолов, — Кто ты? Существо, затененное кружевной ширмой, ласково погладило его руку. Ладонь существа была маленькая, пухлая и теплая. — Здравствуй. Я никто. — Приходи ко мне в гости, — сказал Марко, вслепую лаская его через морозное переплетение нитей. — Приду. — Когда? — Завтра. На празднике Тушения огней. В последний день карнавала. Я буду на площади Сан-Марко, — сказало существо и потерлось щекой о кружево. — Я тоже буду там, — ответил Крысолов, — Найди меня. — Найду, — ответили с той стороны кружева. Голос стих, стал темно. Марко улыбнулся и не сразу отнял ладонь от натянутого полотна. Свидание назначено.