Пляска жизни

Молодые холостые мужчины неспособны сдерживать естественные порывы похоти и жестокости. Это объясняется физиологически, а так же божьим замыслом. Глупо обвинять младенца в том, что он пачкает пеленки, а молодого сильного кобеля в том, что он задирает лапу в церкви. Природа мудра. Всему свое время.       Юношам нужно всласть перебеситься, чтобы принести пользу государству.       Вы им потом спасибо скажете. Это же ваши будущие финансисты, дипломаты, землевладельцы, негоцианты, духовные пастыри, управленцы на местах и защитники рубежей Отечества.       Об этом твердили не только церковники, но и ученые головы со степенями, мудрецы, авторы солидных исследований: врачи, юристы, педагоги, натурфилософы.        В Тулузе холостым гулякам спустили с рук изнасилование монастырок - послушниц, которые везли рукоделие на ярмарку в Троицин день. Девушек осквернили, изуродовали лица. Старого священника, который пытался их защитить, избили и сбросили в овраг. Через три дня он скончался. Суд вынес дебоширам мягкое порицание.       С точки зрения закона и медицины они подчинялись своей звериной стихийной натуре. На подол каждой жертвы насильники бросили горсть мелких монет. Все оплачено. У девушек не было ни высоких покровителей, ни влиятельных родителей.       Радуйтесь, христовы невесты, что живы остались. Проблема возникла только со смертью священника, но и на это судьи нашли ответ: убивать его озорники не имели намерения, просто слегка оттолкнули, щадя его чувства и почтенный возраст. А уж умирать или жить - его выбор. У нас свободная страна. Причем тут мальчики?       Невозбранно развлекаться с населением дозволялось холостым юношам преимущественно аристократического происхождения. С крестьянина или подмастерья невелик спрос: паши землю, крути хвосты коровам, тачай сапоги, ешь лебеду и сныть, молись доброму богу, люби власть.       В крайнем случае - накорми чужую собаку толченым стеклом, избей старьевщика-еврея или нагадь соседу в муку. Традиционные народные радости. И хватит с вас.       Дворяне, напротив, тонкие организмы, живые скрипки Страдивари. Это другое. Им обуздывать молодую удаль вдвойне трудно и опасно для здоровья. Родовитые холостяки из могущественных семей сбивались в "Компании", "Аббатства", "Братства", "Бригаты".       В Милане "Мальчики Зеленой Лужайки", недоросли от четырнадцати до двадцати лет собирались на газонах у Собора, грабили и калечили по ночам безоружных прохожих.       Стража их не трогала, себе дороже.       Компания "Целовальщиков в задницу" в Лионе врывалась в мещанские дома, насиловала жен, избивала и калечила мужей, мучила детей и животных. Избитых опозоренных людей заставляли целовать главаря в голый зад и обирали до нитки. Когда их дело передали в суд, чиновники поперхнулись. Потому что все виновные оказались сыновьями советников парламента.       Они же почти дети. Кровь играет. Огольцы, куролесы, шалунишки. Забыли как сами такими были? Ведь не убили же никого. А недовольные? Так они вечно ропщут. Работали бы больше и лучше, вот и были бы довольны. Вердикт: понять и простить.       В трущобах Лондона орудовала банда "Мохоков".       Прохожим мужчинам они "делали льва" - то есть рассекали переносицу вдоль кинжалом и пальцами выдавливали глаза. Одиноких женщин считали своей законной добычей, насиловали, ставили на голову, задирали и поджигали юбки, спускали в пустых бочках под горку. Вопли жертв и хруст костей забавляли молодчиков.       Днем все они были примерными наследниками миллионных состояний, писали сентиментальные стихи, ценили тонкие вина и целовали надушенные ручки дам своего круга.       В Венеции 1750 года была своя холостяцкая высокопоставленная банда "Бригата Радости". Четверых ее членов неведомая сила некрасиво стерла с лица земли. Но пятый остался.       Марко Крысолов привык ко всему.       Бригата Радости могла невозбранно изгаляться над горожанами, портить чужое имущество, унижать и травить бесправных и безответных.       Жертвы знали, что за вооруженное сопротивление насилию под суд пойдут они - за превышение самообороны и покушение на дворянскую жизнь и честь.       Но никто из безумных компашек, известных Марко, не шел на прямые зверские убийства. Их жертвы могли умереть потом от побоев или черного унижения. Даже простолюдинов и нищих обласканные властями преступники не убивали настолько нагло и не скрываясь.       И уж тем более не хвастались кровавыми трофеями публично. С точки зрения закона, даже зараженного коррупцией и круговой порукой, бандой "золотой молодежи" никак не мог управлять взрослый мужчина, тем более вдовец. Это уже не шаг, а прыжок за дозволенную черту.       "Они были покорны ему, как марионетки".       Великолепные элитные ублюдки, баловни с золотыми ложечками во рту, подчинялись...       Кому? Невзрачному человечку с близко посаженными глазками, пыльной кукле из ниоткуда, белесой плесени?       В сундуке Марко Кавальери завелась именная скучная папка:       Коломбо Дамарино.       Пока что в ней было слишком мало исчерканных, почти нечитаемых записей на оберточной бумаге.       Крысолов оказался в крысоловке.       Нелепый каламбур.       Марко удивился, что скучает по дыханию (интересно, оно вообще дышит?) и взгляду невидимого весеннего соглядатая, который комкал реальность, как мальчишка бумажную фигурку дракона. Он был готов поверить в любые бредни из книг Джорджо Баффо. Как твое имя?       Карнавальная ларва, пожиратель грехов, хищное дитя, упавшее из Луны?       Неужели снова беспросветное "как всегда"? Человек из мяса оказывается страшнее сказочного монстра, сосущего живых, как паук муху? Банально. В печь.       Кого я вообще, черт подери, ищу? И, главное, зачем?       Ты задаешь слишком много вопросов. В гангренозные дни карнавала меж февралем и мартом, Марко часто вспоминал фразу:       "Я не хотел бы угодить в лапы тигра, но мне было бы скучно в мире, в котором больше нет тигров"                                                             ***       Есть места, в которые невозможно опоздать.       Например, морг для бедняков, невостребованных и безымянных. В Венеции таких заведений, которые в кадастре назывались "божьими домиками" или "скудельницами", было шесть. С подвалами в зыбком вечно тонущем городе было туго, но свалки для неопознанных тел устраивали в бывших винных погребах, криптах обветшалых церквей и заброшенных корабельных доках.             Мясоруб встретил гостей на грязном заднем дворе. Моросил дождь. У стены были свалены гнилые остовы носилок, ломаные ящики, тряпье. Мясоруб курил забористую махру в неизменной тонкой трубочке из белой глины. Такие одноразовые трубки быстро чернели и прогорали. Их мастерили и продавали калеки в подворотнях.        У Мясоруба было имя: Умберто Джойя. Для друзей просто - Берто. На нем был кожаный палаческий фартук с карманом-нагрудником, заляпанный лучше не знать какими жидкостями и слизью.       Чтобы вдоволь затянуться дымом, Мясоруб сдвинул полотняную повязку с узкого жеваного лица. Рабочие перчатки он, к счастью, снял.       Дверь морга была приоткрыта, словно зевнула и задумалась.       — Синьоры, — попросил Паоло, — Можно, я один пойду? Там есть свет?       — Шесть ламп. Сам маслице покупал, сам заправлял. Светло, как на свадьбе. Смотрите, молодой человек, на здоровье, ваша девушка на столе слева от входа, не перепутайте, — гнусаво ответил Мясоруб и поскреб три волосины начеса на темени и повторил для гостя то, что Крысолов и так знал. — Труп нашли в начале февраля, в сливной канаве на задворках москательного склада. Привезли вместе с двумя нищими на тачке. Частично она лежала в воде. Зима выдалась холодной, конечно тело повреждено, но не настолько, чтобы не опознать, ноги испачканы дегтем и черной краской, что мог, я отмыл, но в этой дыре нет нужных инструментов, работал наспех, раз уж нельзя перевозить. Посторонние предметы из нее не вынимал. Она была полуодета. Несомнено насильственная смерть, прижизненные увечья, частичное скальпирование, уцелевшая вторая коса - светлая. Я нарочно не расплетал. Черты лица условно сохранны.       Паоло кивнул и, прежде чем Крысолов успел возразить, скрылся в пасти морга.                    Марко устало махнул рукой, сел на развалины кладбищенских носилок, пнул битый кирпич носком башмака. Будь что будет, хуже не будет. Мясоруб набил новую трубочку.       — Спасибо, Берто, - сказал Крысолов, следя глазами за тающим колечком табачного дыма, — Ты её хоть прикрыл или зашил? Или так и лежит нараспашку ребрами, как вчера? — Как ее тебе зашью? Края расползаются. Нет не прикрыл, а что, надо было?       Неслышно шло время. Капли ползли по штукатурке осевшей стены.       Мясоруб с сомнением глянул на медную ручку просевшей двери морга:       — Зря ты его одного отпустил. А если обморок? Истерика? Припадок нервический? Или того хуже — удар хватит? Молодец, мягко скажем, полнокровный. А потом Гварди нам головы открутит за то, что мы его сокровище в нищей трупярне уморили. Чем он там так долго любуется?       — Он доброволец. Прекрати. Слышишь, поднимается.       Паоло вышел. Спина прямая, лицо спокойно. Сел рядом с Марко, придавил объемистым задом кучу мокрого щебня. — Да, это была ее коса. Я узнал. Все сходится. Скажите, сколько ей было лет? — Точный возраст определить трудно, - развел руками Мясоруб, — Но ее тело не созрело. Она не рожала. Полагаю, она была моложе вас, немного. Года на два-три. Уже не девочка, но еще не женщина. — Как Сузанна, — сказал Паоло. — Кто? — Моя младшая сестра. Это я так. А что у этой девушки между ног? — Черенок лопаты или метлы. Скорее помело, для лопаты тонковата. Вбито глубоко, если даже трупные газы не вытолкнули. Паоло застыл и потускнел, хотя куда уж больше. — Это можно из нее убрать? — Да. Пока я этого не делаю, чтобы не нарушить картину. Точную причину смерти определить трудно. Увечий слишком много, большинство прижизненные. Шея не сломана. В легких сгустки крови, пена и вода, то есть в канаву ее бросили еще живую. Паоло вытянул кошель из кармана камзола, не зная кому передать. — Если за ней никто не придет, пожалуйста, пусть ее похоронят не в общей яме. По - человечески. Есть же чин отпевания безымянных. Если не хватит денег, я привезу еще. — Хорошо, уберите пока. Будет нужно, я дам знать – Марко не нравилось его замороженное состояние, но он не подавал вида. Паоло послушался и кошелек спрятал, движения его были нарочито правильны, как у вусмерть пьяного.       — Синьор Кавальери. Маэстро доктор. Рассудим юридически. Я дворянин, пусть третьего ряда, но все же. Дееспособен. Да, я пока еще не полноценный гражданин Республики. До совершеннолетия мне осталось три года, но я уточнил у юриста, даже в моем возрасте, имею право свидетельствовать в суде. Я приму присягу с открытым лицом и расскажу всё без утайки. Под присмотром нотария составлю письменные показания с подписью и печатью, чтобы в случае моей смерти (мало ли что) это зачитал бы доверенный человек. Есть же правосудие? Оно же должно работать? Крысолов и Мясоруб сухо переглянулись, вскинув брови. Все было еще хуже, чем они думали. Пра-во-су-ди-е. Куда ты скачешь, мальчик, кой черт тебя несёт? — Паоло, — аккуратно заговорил Крысолов, — Никакого суда не будет и быть не может. Я вам потом всё объясню. Значит так, с этого дня вы не покидаете дом в одиночку, даже чтобы сходить в лавочку и купить булочку. Передайте синьору Гварди, что его "телохранители" полное дерьмо, брехло и трусы и их нужно немедленно рассчитать. Если нужно, я посоветую вам профессионалов. А еще лучше - немедленно уезжайте из города. На время. Пока я вас не позову. Паоло встал, ему было тяжело дышать. Голова горела. — И вы туда же? Никуда я не поеду. Синьор Кавальери, у меня есть план, как вывести душегуба на чистую воду. Я все придумал этой ночью. Хотите расскажу?       Мясоруб прохладно присвистнул. Марко выпрямился и ласково взял юнца за лацканы Улыбнулся. Он редко позволял себе улыбку. — Ничего я не хочу. Сынок, сиди тихо, как мышь в коробке. Ты нам очень помог, без шуток. Но теперь молчи и не рыпайся. Ты сам не понимаешь, как опасно ходишь. Паоло понурился. Выдернул одежду из хватки Крысолова. — Хорошо, я понял, понял. Синьоры, вы опытные и взрослые люди. Скажите, зачем эти уроды обезобразили девушку? Даже пьяный палач такого не наворотит. Мясоруб ответил, держа в кулаке трубку. — Есть такие люди. Их, к счастью, мало. Им сладка чужая боль, бессилие, страх и несвобода. Обычно у них завышенные амбиции, но в жизни они незаметны, ущербны и обижены на весь мир. Их жертвами редко бывают вооруженные мужчины, либо женщины и дети из высшего общества. Они выбирают слабых или тех, кого никто не будет искать. Нищих, проституток, пропойц, малолеток без призора. Когда они убивают или калечат, они чувствуют не только половое возбуждение, но и власть, почти божественную, это как курильщики опиума, только всегда трезвые. Их сложно вычислить. Одни долго выслеживают жертв и предпочитают один и тот же тип людей, другие убивают спонтанно. Два века назад во Фландрии орудовал один такой. На дюнах морского побережья он ловил девочек конфирмационного возраста. Он рвал их заживо вафельницей с железными шипами, надеясь, что его примут за волка-оборотня и не станут искать. Его поймали и сожгли. Большая удача. Их редко находят. — Они действуют в одиночку? — спросил Паоло. — Как правило, да. Но некоторые работают парами. В вашей родной области Фриули тридцать лет назад, жили супруги, которые заманивали и убивали детей ради забавы. Они были арестованы, но освобождены за недостатком улик. Но бывает так, что один такой человек, если он достаточно умен и прыток, заражает своей грязной страстью единомышленников. А потом подъедает ошметки, как гиена. — Вы не ответили, зачем они это делают. — Паоло. Разве вам самому никогда не хотелось унизить слабого? Отыграться на бессильном, выпустить вонючий пар случайной обиды? Почувствовать себя хоть на миг бубновым тузом, королем мира, подержать чужую жизнь в горсти? Вспомните это чувство и раздуйте его, как карнавальный воздушный шар. Разве не так вы себя вели последнее время? Чем вы от них отличаетесь? — Берто, — оборвал Мясоруба Марко, — Охолони. Не лей масло в огонь. Оставь его в покое. Паоло улыбнулся, будто сам себя пырнул ножом под дых. — Зачем они вырвали и украли ее косу? — Некоторые убийцы подобного толка коллекционируют нательное белье, вырванные зубы, волосы, безделушки жертв. Иногда отсеченные конечности или внутренние органы. Хранят их потом в соли или спирте. Чтобы смаковать желанное ощущение в те дни, когда не имеют возможности убивать. Они очень скрытны, часто у них есть семьи и никто не догадывается, как они развлекаются на досуге. Если их ловят, они любят рассуждать о морали, духовности, очистке общества от безнравственности и защите детей. Они всегда считают себя правыми. Если их не ловят, они снова выходят на охоту год за годом. Их путь прерывает только разоблачение или смерть. — Благодарю. Никогда раньше о таком не слышал. Я всё это учту.       Паоло плотно затянул на шее шарф. Выглядел смешно: круглая морда лоснилась, волосы воронье гнездо. С лагуны тянуло сырым сквозняком. — Последний вопрос. Я заметил на лбу и руках девушки, там, где уцелела кожа, странные знаки. Стрелки, снежинки, кресты, узоры. Синий пунктир, будто порох. Что это? Шрамы? Это сделали истязатели?       Мясоруб нахохлился, как старый ворон на черной мельнице: — Экий глазастый. Нет, узоры на её теле не шрамы и нанесены давно, возможно в детстве. Ритуальные татуировки. Для опознания просто клад. Забудьте об этом, Паоло. Ради вашей безопасности. Ведите себя хорошо. Пока что у нас все равно нет неоспоримых улик. Паоло неловко попрощался, пряча глаза. Лодка отчалила. Паоло опустил складной брезентовый навес, согнулся насколько позволяло дородство, ткнулся лбом в сгиб локтя. Рукав вонял моргом. Весь мир вонял моргом. Он прикусил ткань, подавляя кашель, всхлип, хриплый выдох. Когда человек плачет в одиночестве, точно зная, что его никто не видит, не слышит, не утешит и не осудит - он свободен. По дороге к дому Паоло снова успокоился, "сделал лицо". А если слегка покраснели веки, всегда можно соврать, что ветром надуло. Теперь он знал, что делать. Если такие убийцы собирают трофеи и вы сами говорите, что у вас нет улик, значит - улики у вас будут. — А парнишка-то не жилец, – Мясоруб выбил трубку о стоптанный каблук, — Мой клиент. — Не каркай, — сказал Крысолов, — Сегодня я ночую у тебя. Есть разговор. * * *       Умберто Джойя жил в мансарде под самой крышей дома-скворечника. Дом был набит жильцами, как гранат зернами, бедовал, трещал по швам, но исправно плодился и размножался. Камору на чердаке с Мясорубом делил его товарищ - старый мрачный кот.       Полосатый зверь уголовной наружности, с рваным ухом, плоским носом бывалого бойца и гнусавым, не менее противным, чем голос самого Умберто, мяуканьем. Соседи не знали, сколько лет коту. Кот был всегда. Как и сам Мясоруб. Кот мощно метил мускусной струей и без того загаженную лестницу, воровал оладьи и по ночам пялился в чужие окна снаружи. Ловко уворачивался от летящих камней и башмаков.       Местные оборванные и золотушные дети, любили кота вопреки всему. Во-первых кот делился с ними оладьями. Во-вторых - кот всегда был. Соседки шептались что, "страшный доктор" кормит кота человечиной из морга. Ушами, носами, кишками. Ничего святого у нехристя. Надо на него жалобу написать, куда следует, чтобы забрали и прекратили. Начинание увядало на корню. Даже те, кто с грехом пополам, умел писать, понятия не имел, где в Венеции находится вожделенное "куда следует". Умберто, чтобы не разочаровывать сплетниц, по дороге с работы покупал у мясника требуху и обрезь. Медленно поднимался по лестнице, напоказ выставив холщовую сумку с протекшими кровавыми пятнами. Кот, предвкушая ужин, сатанински выл, ухал, хохотал и морщил рыло, царапая косяк двери. Кумушки ахали и крестились. Ужас. Ужас. Ужас. Дети любопытно слетались глазеть на кормление кота. Детей разгоняли по клетушкам шлепками и подзатыльниками. Нечего детям на это смотреть. Кем вырастут? Дети все равно смотрели и потихоньку росли. Мясоруб немного разгреб бардак, усадил Крысолова в продавленное кресло (будь как дома) поручил ему разливать по стаканам настойку и резать пожилую ветчину тупым ножом. Кот терся о ноги гостя, задрав хвост. Мясоруб глянул на косые балки потолка с облупленной краской, цокнул языком и подставил под очередную протечку посудину. Капли дождя из щели звонко заплясали в миске. — Итак: татуировки. Девушка у нас необычная. Работница с Балкан. Кроаты, боснийцы, сербы наносят иглами на тела своих девочек вечные рисунки. Используют самодельные чернила из растительного сырья, мелкий порох или сепию каракатиц, смешанную с женским молоком. У каждого рода свой узор. Татуировками забивают предплечья от пясти до локтя, грудь, загривок и, как в нашем случае - лоб. Уцелевший орнамент я срисовал. Если потрясти кроатскую диаспору из Республики святого Влаха, можно узнать даже ее фамилию. По некоторым элементам я уже вижу, что она приехала из Рагузы. — Погоди, Берто, но татуировки - языческий обычай. Библия запрещает рисунки на коже. — Кроаты добрые католики. Не смеши, Библия запрещает почти все, кроме Библии. Тамошний народ сильно потрепали османы. Турки слишком часто похищали красивых девочек. Вот и придумали - метить детей женского пола знаками креста и солнца, которые невозможно скрыть или смыть. Меченую рабыню не угонят, не обратят в ислам, она непригодна для продажи или гарема. Зарежут сразу. Или просто бросят. Лотерея, Марко. — Барал я в рот эту лотерею, — сказал Крысолов и скормил коту ветчинную шкурку. — Устал ты, дружище, — сказал Умберто Джойя и запер балконную дверь на разболтаную щеколду, чтобы не слышали соседи, — Думаю, этот обычай древнее, чем похищение девиц турками. Геродот пишет, что скифы татуировали своих детей. Церковь как всегда закрыла глаза на спорный обычай. Ну что, выпускать мне моих мальчишек на розыск? — Выпускай информаторов. По рынкам, по церквам, по богадельням. Пусть рыскают пострелята, не потерял ли кто татуированную деву из Рагузы. Первому вестнику заплачу золотом. Ночь Крысолов промаялся на узком топчане без четвертой ножки, подпертом стопкой книг и хирургических конспектов, не зная куда девать длинные затекшие ноги. На него до утра мерно капала с потолка вода. Марко ворочался, отмахивался, натягивал лоскутное покрывало на голову, но капли все равно падали, падали и падали. * * *       Скорое время спустя рыночные мальчики доложили, что нашли хозяйку, которая с января таскалась по отделениям городской стражи в поисках пропавшей служанки - кроатки.       Стражники отмахивались "мы работаем, не мешайте". Она совала взятки, но то ли слишком мало, то ли дурные звезды сошлись.       Не солгал доктор Грилло, оригинальный оккультист, ведьма со стеклянного острова Мурано искала свою татуированную девушку пропавшую без вести зимой.       Убитую хорватку звали Найдана. Имя-оберег, значит - Найденыш. Такое имя матери на Балканах давали болезненным детям в надежде, что злые духи не польстятся на чужое и оставят в покое. Злые духи сделали дело. Имя её не спасло. Так Крысолов встретился с ведьмой острова Мурано и ее сорока кошками.